Река неупокоенных душ

— Ловил одного, а попалась мне рыба! Не это ли к удаче?!

Голос принадлежал тому самому незнакомцу из таверны. Он возник из ниоткуда, будто выплыл из самой тьмы.

Широкополая шляпа (из сплетенного тростника) скрывала лицо, но под ней мерцали два огонька – как глаза лисицы в ночи.

Его плащ был сшит из лоскутов траурных одеяний, а на поясе висел мешочек с человеческими зубами (оберег или трофеи?).

В руке он держал бамбуковую флейту, но на ней не было дырок – флейта для мертвых.

— Ты думал, карп может уплыть от сети? – прошипел он, и его голос звучал, как скрип утопленника, волочащего цепи по дну реки.

И в этой всё пожирающей мгле, где даже воздух стал густым, как похлёбка из костей, Бай Юй чувствовал.

Не глазами – они были бесполезны, где тьма липла к векам, как смола. Не ушами – их уже заполнил хор утопленников, смешивающийся со скрипом несмазанных тележных колёс (а может, это скрипели кости?).

Он чувствовал кожей, той самой, что когда-то была покрыта карповой чешуёй - душу девочки.

Она ещё не растворилась во мраке – маленькая, дрожащая искорка, затерянная в этом море скорби.

Её плач был тоньше писка летучей мыши, но он резал слух острее, чем ритуальный нож.

Её зов на помощь обжигал, как кипяток, хотя звучал тише, чем падающая на пол рисинка.

«Спас... спаси...»

Не слова – осколки слов, застрявшие в горле, как рыбья кость.

Бай Юй знал – это не призрак. Ещё не призрак.

Её душа держалась за этот мир единственной нитью –

- Страхом перед тем, что ждёт во тьме?

- Любовью к кому-то, кто остался среди живых?

- Или проклятием, вплетённым в те самые алые нити на алтаре?

Он протянул руку – его пальцы, бледные, как лунный свет на дне колодца, коснулись тьмы.

И тьма зашевелилась, как гнилая вода в заброшенном пруду.

Где-то рядом Ён Ми зашипела:

— Если ты сейчас начнёшь спасать каждую плаксю-невидимку – я тебя сама придушу, рыбья тень!

Но её голос дрогнул.

Потому что даже она услышала тот самый детский шёпот, который теперь звучал яснее:

«Они... в колодце... все они в колодце...»

А за спиной у Бай Юя незнакомец в широкополой шляпе медленно поднёс к губам флейту без дырок.

И в тот миг, когда флейта без дырок завыла – тонко, как ветер в пустых черепах, – тень за спиной Ён Ми взвилась.

Она оторвалась от земли, будто чёрный дым от погребального костра, и закружилась в воздухе, повинуясь жутким нотам.

Это была не просто тень – она жила своей жизнью, её движения были слишком плавными, слишком осознанными. Её очертания пульсировали, то растягиваясь, как кожа на барабане, то сжимаясь в плотный клубок, как паук перед прыжком.

Ён Ми ощетинилась.

Её собственные три лисьих хвоста вздыбились, шерсть встала дыбом, как у кошки перед грозой. Когти выдвинулись сами по себе, царапая каменные плиты – искры посыпались, как зёрна проса из разорванного мешка.

— Чёртова дудка! – прошипела она, но её голос потерялся в визгливых нотах.

Тень зашептала – нет, запела – тем же голосом, что и флейта, но слова были узнаваемы:

«Ён Ми... Ён Ми...»

Имя звучало так, как его произносила её мать – та самая, что продала её шаману в голодный год.

Это был голос из прошлого.

А тем временем:

Бай Юй всё ещё тянулся к дрожащей душе девочки, но его пальцы начали чернеть, будто окунались в чернила из склепа.

Незнакомец в шляпе раскачивался в такт музыке, его тень сливалась с другими тенями на стенах – их стало слишком много, будто в комнату набился целый похоронный кортеж.

— Рыба! – крикнула Ён Ми, отбиваясь хвостами. – Если не вытащишь её сейчас, я сделаю из тебя уху!

Но Бай Юй уже не слышал – его сознание проваливалось туда, где плакала девочка, а вокруг собирались другие тени – маленькие, с глазами, как у головастиков...

Они тоже звали на помощь.

А флейта играла, играла, играла...

Тяжёлые удары прогремели в южные ворота, словно молот бога войны бьёт в набат.

Дерево треснуло, и щель побежала по резным амулетам.

В щели просочился чёрный дым, пахнущий серой и прокисшей кровью.

— Мо Хэй!

Голос пришедшего прорвался сквозь вой флейты – низкий, как гром перед ливнем, но с лёгкой хрипотцой, будто его владелец слишком много курил опиума бессмертных.

И тот откликнулся.

Тень за спиной Ён Ми вздрогнула, её контуры поплыли, будто её позвали по имени.

На мгновение музыка флейты смолкла.

Южные ворота лежали в осколках, как разбитые скрижали судьбы. Кровавый демон стоял в дыму, его железная маска дымилась словно внутри пылал адский уголь. Мо Хэй — тень, что была частью Ён Ми, — теперь корчилась в воздухе, разрываемая между зовом флейты и приказом демона.

А Бай Юй?

Его рука, всё ещё протянутая к душе девочки, почернела до локтя. Вода, которой не было, поднималась, обволакивая его, как саван.

— Рыба! — крикнула Ён Ми, но её голос утонул в рёве надвигающейся бури.

И тогда —

Тьма сомкнулась.

Колодец забытых имён.

Бай Юй

Тишина.

Не та, что бывает перед рассветом, а густая, утробная, будто мир задержал дыхание.

Где-то капнула вода.

Раз.

Два.

Бай Юй открыл глаза.

Он не плавал в чёрной воде и не лежал среди обломков ворот.

Он сидел на краю колодца — того самого, о котором шептала девочка.

Колодец был сухим.

Но снизу, из глубины, доносился шёпот.

— Они все здесь...

— И ты тоже.

А где-то вдали, будто сквозь толщу времени, звучала флейта.

Играла ту же мелодию.

Но теперь в ней слышалось что-то новое...

Имя.

Звать здесь кого-то было бесполезно.

Голос тонул в пустоте, не находя эха. Бай Юй поднялся на ноги, распластав ладони над иссохшей землей. Он не видел — не видел давно, — но мир приходил к нему иными путями:

Запах сухой глины, вперемешку с чем-то сладковато-гнилым — как листья лотоса, забытые в стоячей воде.

Звук собственного дыхания, отражённый от близких стен — значит, он в узком пространстве, может быть, дворик или пещера?

Вибрация под пальцами — земля дрожит, будто где-то далеко идут... или бьются в судорогах.

Колодец.

Он чувствовал его — пустоту перед собой, холодное дыхание, поднимающееся снизу.

И шёпот.

Не слова, а осколки слов, падающие, как капли в глубь.

«Они... все... здесь...»

Бай Юй наклонился, и волосы на его затылке встали дыбом.

Кто-то дышал ему в лицо.

Слишком близко.

— Кто здесь? — его голос не дрогнул, но пальцы сжали хлыст.

Ответом стал смешок — детский, но испорченный, будто кукла научилась смеяться.

Потом шёпот:

«Ты ведаешь...»

И прикосновение — холодные пальцы скользнули по его запястью.

Нащупывая пульс.

Он стоял, как столб тумана над рекой — неподвижный, но готовый раствориться или ударить. Его пальцы чуть сжали хлыст, но не дрогнули. Слух обострился до предела:

- Капли с потолка (пещеры?) падали в лужу крови (это была кровь — он узнавал её по липкому звуку).

- Дыхание того, кто держал его за руку — прерывистое, с бульканьем, будто в лёгких стоит вода.

- Шорох по краю колодца — что-то маленькое (крысы? дети?) бежало по кругу.

— Кто ты?

Голос его был ровным, как зеркальная гладь озера в безветренный полдень, но в нём не осталось ни капли привычной иронии. Только лёд — тот, что крошится под ножом, остро отточенным и беспощадным.

Ответ пришёл не словами.

По его руке проползло нечто —

- Мокрое, как только что выловленная рыба, брошенная на солнцепёк.

- Шершавое, как кора старого ивы, под которой хоронили самоубийц.

- С когтями, но слишком лёгкое — будто пустотелое, словно высушенный стручок гороха, в котором шевелятся мёртвые жучки.

Пальцы?

Куриные лапки?

Или кости, обтянутые кожей, как барабан перепонкой?

А потом —

Шёпот.

Прямо в ухо, так близко, что губы (если это были губы) коснулись его ушной раковины:

— Тот, кого ты оставил умирать.

И память ударила —

Не как волна.

Как топор, рубящий по стволу бамбука — резко, звонко, с расщепляющимся эхом.

Река.

Ночь.

Крик девочки.

И он...

Ладонь опустилась на его глаза.

- Холодная, как плоский камень на дне зимнего ручья.

- Шершавая, как пемза, которой трут пятки покойникам перед погребением.

- Человеческая — но слишком лёгкая, будто кожа натянута на пустоту.

И тогда —

Свет.

Он никогда не видел света.

Не знал, что он:

- Режет, как туго натянутая шёлковая нить, впивающаяся в веко.

- Обжигает, как пар от котла с боярышником — тот, что варят в домах, где ждут смерти.

- Дрожит, как поверхность рисового вина в чаше, которую несёт дрожащая рука.

Он зажмурился — рефлекторно, как червяк, внезапно вытащенный из тёмной влажной земли на солнце.

Но ладонь не давала закрыться — твёрдая, как крышка гроба, которую придавили камнями.

— Смотри, — прошептал голос.

И он увидел...

Лето.

Жара, густая, как мёд, вылитый на раскалённую медную пластину.

Резкий запах тины, сладковато-гнилая, как кожа лягушки, оставленной умирать в жестяной банке.

Спелый лотос — его аромат странно похож на запах свежей рыбы, разрезанной по хребту.

Он стоит на берегу.

Как?

Он же никогда не стоял здесь.

Но это не важно.

Вода перед ним бурлит, как котёл с ядом, подхватывая маленькое тело в синем платьице — цвета потускневшей керамики, упавшего в грязь.

Её руки — бледные, как луна на рассвете, когда она ещё не решила, тонуть ли в утренней заре.

Её глаза — чёрные, расширенные от ужаса, как дыры, прожжённые раскалённой спицей в шёлковой занавеси.

Он бросается в воду.

Но —

Течение слишком сильное.

Он чувствует как её пальцы скользят по его запястью — холодные, как мокрые зёрна риса, рассыпанные по каменному полу.

Как её крик тонет в плеске волн — не громкий, а тонкий, как звук лопающегося пузыря на воде.

Как вода (она холодная, он не знал, что вода может быть такой холодной) заливается ему в рот — солёная, как слёзы, которые никто не видел.

И потом —

Тишина.

Он не спас её.

Но теперь видит её круглое лицо, как лунный пряник. Последнюю улыбку, такую кривую, как трещина в глазурированной чашке.

Он не просто «увидел».

Он прожил это снова — но теперь с глазами, которые не могли закрыться.

Боль была острой, как игла, воткнутая под ноготь. Но хуже было другое —

Он так и не спас ее. Отвернулся, как считал теперь, позволив пучине поглотить ее.

Второе видение было не менее ярким.

Осень. Поле после битвы.

Ветер гнал пепел – не тот, что остаётся от костра, а серый и тяжёлый, как толчёные кости. Он прилипал к губам, к векам, к ранам – словно земля уже начала забирать своё.

Бай Юй сидел на корточках, прижимая к груди седого мужчину с распоротым животом. Кишки вываливались медленно, как толстые змеи из разорванного мешка. Кровь (её было так много) текла по его пальцам – липкая, как варёный рис, смешанный с мёдом и сажей.

Смерть – она пахла как пустой глиняный кувшин, в котором долго кисло вино.

— Где... мой сын? — хрипел солдат.

Его глаза – жёлтые, как старый пергамент, пропитанный мочой и дымом – смотрели сквозь Бай Юя.

Он не знал.

Он только мог держать его, пока дыхание не становилось редким, как стук дятла по пустому дереву. Рука в его ладони не остывала, как камни на закате.

Он не спас его.

Но теперь видел:

- Морщины на лбу – глубокие, как трещины в высохшем русле реки.

- Запах дешёвого вина – оно пахло медью и кожей, будто его наливали в старый сапог.

- Слезу, которая так и не упала – застыла в уголке глаза, как капля смолы на сосне.

Второе тут же обратилось в третье видение:

Зима. Деревянный дом. Треск пламени.

Он бежал (как? он же слепой? но ноги помнили этот путь).

Она стояла на пороге, охваченная алым.

Её волосы (чёрные, как крыло ворона, подстреленного в полёте) вспыхивали, как сухая солома. Её рот был открыт в крике, но звука не было – только тихий хруст, будто жук разгрызает сухую ветку.

Он тянулся.

Но... Крыша рушилась. Искры (они были золотые, как монеты, брошенные в могилу) осыпали его лицо.

Он не спас её.

Но теперь видел - серьгу в её ухе – она качалась, как пойманная на крючок рыбка. Родинку над губой – тёмную, как дыра от прогнившего гвоздя. Тень на стене – она танцевала, хотя сама женщина уже не двигалась.

И наконец четвёртое видение: Мальчик в колодце...

Весна. Деревня. Запах мокрой глины.

Бай Юй стоял у старого колодца (того самого?).

Из глубины доносился плач. Тонкий, как писк мышонка, попавшего в капкан. Прерывистый, будто кто-то душил его между всхлипами.

Он знал, что должен спуститься.

Но... Вода в колодце была чёрной. И лицо, которое смотрело на него снизу, не было лицом мальчика.

Оно улыбалось.

Слишком широко.

Слишком много острых зубов...

Каждое видение врывалось в его сознание новой ослепительной вспышкой, словно кто-то вбивал раскалённые гвозди прямо под веки.

Первая вспышка – белая, как молния, разрезающая чёрное небо перед ливнем.

Вторая – красная, как раскалённое железо, которым клеймят преступников.

Третья – синяя, как пламя спирта, вылитого на свежую рану.

И с каждой вспышкой – кровь. Она текла из его глаз густыми, тёплыми дорожками, как шёлковые нити, вытянутые из разорванного кокона. Она стекала по щекам, оставляя следы, как когти, царапающие мокрую глину.

Тишина.

Густая, как смола, тяжёлая, как камень надгробия.

Бай Юй стоял на дне колодца, его слепые глаза всё ещё сочились кровью. Она стекала по подбородку, капала в чёрную бездну под ногами.

Капли не издавали звука. Их никто не слышал. Где-то в глубине шевельнулось что-то – может, тень, может, отражение. А может, тот, кто держал его.

Ладонь на его глазах исчезла. Но перед тем как раствориться, она что-то оставила.

Одинокий шёпот:

«Она придёт за тобой.»

И тогда – тьма сомкнулась.