Почему конфликт идет по кругу

Дмитрий Харитонов

Почему конфликт идет по кругу

ОТ АВТОРА

Я не сразу стал человеком, который помогает другим выходить из конфликта.

Сначала я был человеком, который, как и многие, жил среди конфликтов, проходил через них, иногда выигрывал, иногда проигрывал, иногда уставал от них до внутренней глухоты, а иногда принимал их за естественную форму жизни. И надо сказать, конфликту это очень нравится. Он вообще любит, когда его путают с нормой. Когда его принимают не за сигнал бедствия, не за поломку, не за опасный перегрев системы, а за обычный порядок вещей. За характер. За принципиальность. За рабочий стиль. За семейную традицию. За сильную управленческую руку. За прямоту. За честность. За требовательность. За любовь, в конце концов. Конфликт большой мастер маскировки. Иногда смотришь на него и думаешь: надо же, какой заботливый человек. А это не забота. Это контроль, которому выдали хорошее воспитание и приличный словарь.

Наверное, мое отношение к конфликту начало складываться раньше, чем я сам это понял. В юности я получил медицинское образование в области травматологии, ортопедии и военно-полевой хирургии. Это была очень земная школа. Она быстро объясняет человеку несколько вещей, без которых полезно жить, но неприятно учиться на собственном опыте. Например, что травма это не абстракция. Она не любит красивых рассуждений. Она болит, ограничивает движение, лишает опоры и, если ее запустить, начинает жить своей жизнью. А еще она не лечится разговорами о том, что вообще-то все не так уж страшно. Если есть травма, ее нужно распознать, остановить разрушение, понять масштаб и лечить. Иногда быстро. Иногда долго. Иногда терпеливо. Иногда очень аккуратно, чтобы не сделать хуже.

Тогда я, конечно, не думал о конфликте в этих терминах. Люди в молодости редко ходят по миру с готовыми метафорами о своей будущей профессии. Но что-то важное, как мне кажется, во мне тогда уже закрепилось. Представление о том, что боль нельзя отменить словами. Что повреждение не проходит само только потому, что всем неудобно его замечать. Что тяжелые вещи не становятся легче оттого, что их не назвали. И что запущенная травма потом требует гораздо более сложного и неприятного вмешательства, чем та, которой занялись вовремя.

Позже жизнь перевела меня в совсем другую среду. На первый взгляд другую. Я больше двадцати лет работал в медиа. Это была креативная, живая, амбициозная, нервная, часто прекрасная и почти всегда конфликтная среда. Я прошел путь от редактора небольшого регионального средства массовой информации до руководителя федерального СМИ. Это звучит достаточно стройно, если произнести одной фразой. Биографии вообще любят выглядеть стройными, когда их потом рассказывают целиком. Внутри они обычно устроены гораздо менее элегантно. Там больше случайностей, больше напряжения, больше решений, о которых потом споришь сам с собой задним числом, и гораздо больше конфликтов, чем хотелось бы вставлять в юбилейный очерк.

Медиа вообще плохо сочетаются с представлением о спокойной жизни. Там слишком много скорости. Слишком много амбиций. Слишком много людей, которые умеют думать, чувствовать, говорить и при этом вовсе не обязаны совпадать друг с другом по темпу, характеру, представлениям о качестве, власти, справедливости и границах допустимого. Креативная среда особенно щедра на конфликты, потому что в ней часто встречаются яркость, уязвимость, тщеславие, талант, усталость, высокая цена ошибки и очень ограниченное терпение к чужой манере существовать. Если собрать все это в одном помещении и добавить дедлайны, управленческое давление, конкуренцию и вопрос о том, кто здесь действительно принимает решения, то удивительно не то, что конфликты возникают, а то, что иногда кто-то еще успевает выпускать газету, программу, проект или хотя бы внятное письмо без скрытой обиды между строк.

И вот там, в этой среде, я начал по-настоящему видеть, как разнообразен конфликт и как изобретательно он умеет прикидываться чем угодно, кроме самого себя.

Иногда он выглядел как спор о качестве. Люди говорили о стандартах, профессионализме, ответственности перед аудиторией, требованиях к результату. И часть правды в этом была. Конфликт ведь редко строится на чистой лжи. Он любит брать что-то настоящее и использовать это как декорацию. Но если присмотреться внимательнее, оказывалось, что под разговором о качестве давно уже идет другая борьба. За влияние. За право определять норму. За сохранение территории. За доказательство собственной незаменимости. За старую обиду, которая просто дождалась удобного повода надеть пиджак профессиональной дискуссии.

Иногда конфликт выглядел как борьба за порядок. Очень достойная вещь, порядок. Люди в его защиту обычно говорят уверенно и с выражением лица, как будто у них на плечах держится перекрытие здания. Но и здесь нередко выяснялось, что под лозунгом порядка живет не любовь к системе, а страх потерять контроль. А иногда и страх потерять себя, если рядом окажется кто-то не менее сильный, самостоятельный или талантливый.

Иногда конфликт выглядел как забота о людях. И это, пожалуй, одна из самых красивых его масок. Я думаю, почти каждый человек хоть раз в жизни сталкивался с ситуацией, когда ему долго и убежденно объясняли, что все происходящее делается ради его же блага. Ради его развития. Ради его защиты. Ради общего дела. Ради команды. Ради семьи. Ради светлого будущего, которое, если верить тону говорящего, уже почти стучится в дверь, но все никак не может войти из-за вашего несвоевременного несогласия. Конфликт вообще умеет быть воспитанным. Иногда настолько, что окружающим неловко сомневаться в его добрых намерениях.

Работа в медиа научила меня еще одной вещи. Конфликт редко живет только между двумя людьми. Это одно из самых стойких и самых наивных заблуждений. Нам нравится думать, что спор это локальная история. Двое не сошлись характерами. Два отдела что-то не поделили. Два партнера устали друг от друга. Два родственника снова начали старый разговор. На практике почти любой конфликт очень быстро начинает обрастать свидетелями, интерпретаторами, сочувствующими, случайными аналитиками, моральными судьями, людьми с богатым жизненным опытом, которые именно в эту минуту решили им поделиться, и теми, кто вообще проходил мимо, но теперь уже тоже знает, кто здесь прав, а кто опасен для общества.

В медиа это особенно заметно. Там почти все происходит в среде, где слово имеет вес, интонация имеет последствия, а аудитория есть даже тогда, когда вам кажется, что разговор идет в маленькой комнате. Конфликт быстро выходит за пределы кабинета, летучки, редакционного чата или деловой переписки. У него появляются зрители. А вместе со зрителями появляется очень опасная вещь: соблазн перестать искать решение и начать играть образ. Образ человека, который не уступает. Образ принципиального руководителя. Образ жертвы несправедливости. Образ единственного взрослого в комнате. Образ того, кто наконец назвал вещи своими именами. Иногда эти роли исполняются так вдохновенно, что сам предмет спора тихо уходит со сцены, понимая, что он здесь больше не главный герой.

С годами я увидел, что многие конфликты устроены примерно как кольцевая гонка, в которую участники заехали, не вполне заметив момент старта. Сначала им кажется, что еще один круг и все прояснится. Еще один разговор, еще одно письмо, еще одна жесткая формулировка, еще одна попытка поставить человека на место, еще одно объяснение очевидного, еще одно привлечение свидетелей, еще одно напоминание о принципах. И вот уже люди мчатся по кругу на растущей скорости, все меньше видят трассу целиком, все хуже различают, где они вообще хотели оказаться, и все больше заняты тем, чтобы не уступить на повороте.

Самое коварное в этом движении то, что изнутри оно часто переживается как сила. Человеку кажется: я не сдаюсь, я держу позицию, я борюсь за важное, я не даю себя продавить, я не позволяю исказить факты, я защищаю дело, семью, репутацию, справедливость, будущее. Со стороны иногда видно другое. Что человек уже не движется к решению. Что он повторяет один и тот же круг с нарастающим износом. Что он давно не управляет конфликтом, а просто привык жать на газ в тот момент, когда давно пора смотреть на приборы и признавать перегрев.

Я видел такие конфликты в редакциях, в управленческих вертикалях, в командах, в рабочих союзах, в отношениях между талантливыми и сложными людьми, между сильными и уставшими людьми, между теми, кто не хотел уступать, и теми, кто уже не мог уступить без внутреннего ощущения унижения. Я видел, как предмет спора постепенно уменьшается, а сама вражда растет. Как люди начинают тратить на нее больше ума, чем на собственную работу. Как у них портится язык. Как шутка становится оружием. Как молчание становится наказанием. Как ссылка на правила становится формой нападения. Как забота превращается в надзор. Как честность становится способом ударить побольнее, не теряя при этом права считать себя порядочным человеком.

И, пожалуй, именно тогда я начал понимать, что конфликт это не эпизод и не исключение. Это одна из самых сложных человеческих сред, в которой обнажается почти все: характер, страх, амбиция, стыд, власть, уязвимость, биография, представление о достоинстве, умение выдерживать разницу, способность видеть другого не только как источник угрозы. Конфликт очень много говорит о человеке. Иногда больше, чем его успехи. Успехи часто бывают коллективной заслугой, удачным моментом, хорошей конъюнктурой и тщательно отредактированной историей. Конфликт в этом смысле честнее. Он быстро показывает, что у человека внутри под слоем красивых слов и социальных навыков.

И в какой-то момент мне стало очевидно, что просто быть участником конфликтов, наблюдателем конфликтов, управленцем внутри конфликтов и человеком, который более или менее научился их переживать, мне уже недостаточно.

Я еще не знал, куда именно приведет меня это понимание. Но уже чувствовал: если всю жизнь смотреть, как люди калечат друг друга словами, решениями, затянувшимися противостояниями и публичной правотой, рано или поздно начинаешь либо считать это нормой, либо искать способ работать с этим иначе.

Я выбрал второе.

В какой-то момент я довольно ясно понял одну неприятную вещь: человек может очень долго считать себя сильным, просто потому что умеет выдерживать высокое напряжение. Особенно если вокруг него среда, где напряжение вообще считается не проблемой, а почти профессиональной доблестью. Где хроническая усталость называется вовлеченностью. Где жесткость называют зрелостью. Где умение жить в постоянном внутреннем столкновении выглядит как признак большого масштаба личности. И где никто особенно не интересуется, какой ценой все это дается, пока машина еще едет и фары не отвалились на ходу.

Я довольно долго жил в такой логике. Не потому, что был каким-то особенно бесчувственным человеком. Скорее наоборот. Просто в конфликтной профессиональной среде чувствительность очень быстро учится маскироваться под функциональность. Если ты все остро воспринимаешь, но хочешь продолжать работать, принимать решения, собирать людей, отвечать за результат и выдерживать давление, то рано или поздно начинаешь обращаться со своими реакциями примерно так же, как люди в производственном цехе обращаются с шумом. Сначала он мешает. Потом раздражает. Потом ты перестаешь его замечать. А потом выясняется, что он никуда не делся. Он просто встроился в тебя и стал фоном, на котором ты живешь.

Конфликт умеет делать с человеком похожую вещь. Он долго не убивает тебя наповал. В этом его профессиональное коварство. Он предпочитает действовать постепеннее и потому надежнее. Сначала он сужает картину. Потом занимает в голове слишком много места. Потом начинает влиять на интонацию еще до того, как ты открыл рот. Потом заставляет ждать подвоха там, где раньше ты бы увидел просто неудачную формулировку или обычную человеческую шероховатость. Потом ты начинаешь жить в режиме внутренней мобилизации и уже почти не помнишь, как выглядит состояние, в котором не надо ни защищаться, ни атаковать, ни быть настороже, ни мысленно доигрывать вчерашний разговор в душе, машине, коридоре, лифте и перед сном.

Это не всегда называется выгоранием, но очень часто идет к нему именно этой дорогой. Не прямой и не пафосной. Без громких спецэффектов. Просто однажды человек замечает, что устал не от объема работы, не от количества задач и даже не от ответственности как таковой. Он устал от постоянного трения. От необходимости быть наготове. От того, что слишком многое в его жизни требует не усилия созидания, а усилия удержания. Удержания позиции, влияния, равновесия, самообладания, смысла, команды, разговора в границах. И если это длится достаточно долго, наступает очень неприятный момент: человек может быть еще вполне профессионально функционален, но внутренне уже жить на обломках.

Я говорю об этом так подробно не потому, что хочу драматизировать свою биографию. Наоборот. Я как раз очень хорошо знаю, что тяжелые внутренние переломы редко выглядят снаружи особенно театрально. Обычно они вообще выглядят вполне прилично. Человек продолжает работать. Продолжает решать вопросы. Продолжает говорить правильные слова. Иногда даже шутит. Иногда особенно много шутит. Просто в какой-то момент у него внутри кончается согласие с прежней логикой. Еще вчера она казалась естественной, а сегодня уже начинает звучать как фраза, которую слишком долго повторяли в комнате без воздуха.

У меня тоже был такой момент. Вернее, не один момент, а один большой конфликт, после которого уже нельзя было честно делать вид, что я смотрю на происходящее по-старому. Я не стану превращать это место в исповедь с вынесением всех подробностей на люди. Во-первых, потому что это противоречило бы самой теме этой книги. Во-вторых, потому что в конфликтах, даже прожитых и понятых задним числом, всегда есть зона, где избыточная откровенность начинает работать не на смысл, а на эффект. А я не очень люблю эффект там, где нужна точность.

Поэтому скажу так. Это был конфликт, который заставил меня пересмотреть не только отдельные решения, но и саму оптику. До таких ситуаций человек обычно долго доезжает на прежней машине убеждений. Ему кажется, что он понимает, как устроена сила. Как работает руководство. Что такое защищать позицию. Где проходит граница допустимой жесткости. Как надо отвечать на давление. Что значит не уступать. И вдруг выясняется, что часть этих представлений давно уже работает не на жизнь, а на ее сужение. Что ты можешь быть опытным, волевым, собранным человеком и при этом годами ездить по внутреннему кругу, который принимаешь за профессиональную зрелость. Что способность держать удар еще не означает, что ты движешься в правильную сторону. И что некоторые победы, если говорить совсем честно, слишком похожи на аккуратно упакованное поражение.

Мне кажется, почти у каждого человека бывает столкновение с собственной ограниченностью, после которого уже трудно жить в прежней самоуверенности. Иногда это болезнь. Иногда потеря. Иногда предательство. Иногда профессиональный кризис. Иногда конфликт, который вдруг показывает тебе не только чужую жесткость, но и твою собственную. Не в карикатурном виде, а в очень неприятной реальной пропорции. Показывает, на что ты способен, когда чувствуешь угрозу. Как быстро можешь начать путать ясность с давлением. Принципиальность с упрямством. Управление с контролем. Честность с плохо замаскированной агрессией. И как легко можно считать себя человеком, который просто держит позицию, тогда как со стороны ты уже давно выглядишь человеком, который не может выйти из боя даже там, где боя давно нет.

Такие открытия редко радуют. И почти никогда не приходят в удачный момент. Но у них есть одно достоинство: если человек не отворачивается от них слишком быстро, они могут стать началом другого разговора с собой.

Для меня этот разговор начался с довольно простой и очень неудобной мысли. Я слишком многое понимаю о конфликте изнутри, чтобы продолжать относиться к нему как к неизбежному побочному продукту сильной жизни. И слишком многое уже увидел в других людях, чтобы дальше считать, будто дело всегда только в характерах, несовместимости, плохом воспитании или чьей-то испорченности. Нет, конечно, бывают люди, с которыми трудно. Бывают разрушительные натуры. Бывают тяжелые способы обращения с властью, близостью, зависимостью, деньгами, страхом, обидой и чужой слабостью. Но если честно смотреть на конфликты достаточно долго, начинаешь видеть не только плохих людей. Начинаешь видеть плохие механизмы. Плохие способы входа в разговор. Плохие правила. Плохие переходы от напряжения к борьбе. Плохие привычки усиливать то, что нужно было бы сначала понять.

И вот это было для меня одним из главных поворотов. Я перестал видеть конфликт только как столкновение позиций и начал видеть его как процесс. Как движение. Как систему. Как набор повторяющихся закономерностей, в которых люди, при всем различии характеров и биографий, ведут себя порой удивительно похоже. Обижаются по-разному, но эскалируют часто одинаково. По-разному объясняют себе свою правоту, но одинаково нуждаются в подтверждении. Выбирают разные слова, но удивительно похоже теряют способность слышать, когда разговор становится опасным для их достоинства. И почти все, независимо от интеллекта, образования, социального положения и жизненного опыта, очень уязвимы перед одной и той же ловушкой: им начинает казаться, что еще немного давления, еще один точный аргумент, еще один свидетель, еще одна апелляция к фактам, совести, закону или справедливости, и все наконец встанет на место.

Но конфликт не очень любит вставать на место. У него в этом смысле свой характер. Он скорее любит расширяться, дробиться, менять форму, уходить вглубь, возвращаться позже, переселяться в новые обстоятельства и очень ловко выдавать старую вражду за новый повод. Это одна из причин, по которой я со временем перестал верить в простые и героические описания конфликтов. В истории, где есть один виноватый, один благородный пострадавший и одна решающая битва за правду, слишком много литературного удобства и слишком мало жизни. В жизни чаще бывает иначе. Оба участника в чем-то правы и в чем-то слепы. Оба что-то защищают и что-то прячут. Оба говорят не только то, что думают, но и то, что могут себе позволить сказать именно сейчас. Оба давно разговаривают не только друг с другом, но и со своим прошлым, своими страхами, своими унижениями, своими ожиданиями, своей усталостью.

Когда начинаешь это видеть, меняется не только профессиональный интерес. Меняется внутренняя этика. Становится гораздо труднее с удовольствием участвовать в простом делении мира на правых и виноватых. Гораздо труднее подбрасывать дрова в костер только потому, что твоя сторона тебе ближе или симпатичнее. И гораздо труднее дальше жить в убеждении, что зрелость это обязательно умение стоять до конца. Иногда зрелость, как ни странно, начинается не там, где человек лучше держит удар, а там, где он лучше распознает ненужный бой.

Мне понадобилось время, чтобы признать это не как красивую мысль, а как практическую необходимость. Внутри прежней профессиональной идентичности для такого разворота не всегда хватает воздуха. Когда ты много лет живешь в среде скорости, влияния, решений, жестких рамок и постоянного соприкосновения с чужими амбициями, легко привыкнуть к мысли, что конфликт это просто неизбежная плата за масштаб. Наверное, в каком-то количестве это правда. Чем больше людей, интересов, денег, власти, творчества, ответственности и неопределенности, тем больше точек трения. Но из этого совсем не следует, что конфликт должен становиться способом существования. Не следует, что к нему надо относиться как к климату. Не следует, что способность терпеть конфликт равна умению с ним работать.

Для меня это различие стало почти решающим. Я вдруг очень ясно увидел, что одно дело быть человеком, который умеет выживать в конфликтной среде. И совсем другое дело быть человеком, который умеет уменьшать разрушение, возвращать разговору форму, останавливать бессмысленное ускорение и помогать людям выходить из того круга, который они по инерции уже считают единственно возможной дорогой.

В этот момент моя история начала медленно разворачиваться в другую сторону. Не сразу красиво. Не с фанфарами. Не по шаблону карьерного консультанта. Скорее вопреки многим привычным представлениям о том, как вообще люди приходят в новую профессию. Обычно считается, что сначала человек получает теорию, потом практику. У меня получилось наоборот. Сначала жизнь, потом опыт, потом тяжелое узнавание механики конфликта в реальности, и только потом осознанный поворот туда, где с этим можно работать не как участник очередного столкновения, а как человек другой профессиональной роли.

Именно тогда я начал всерьез двигаться в сторону того, что позже стало для меня образованием в области бизнес-психологии, конфликтологии и медиации. Но до дипломов и программ было еще кое-что важнее. Было внутреннее согласие перестать считать конфликт неизбежной стихией, которой можно только восхищаться, бояться, пользоваться или героически выдерживать. И появилось другое ощущение. Что конфликт, при всей его древности, силе и изобретательности, все-таки поддается пониманию. А значит, в каких-то случаях поддается и другой работе с ним.

Не отмене. Не волшебному обезвреживанию. Не сладкой мечте о мире, где все взрослые люди разговаривают мягкими голосами, понимают друг друга с полуслова и никогда не обижаются на формулировки в переписке. Нет, в такую сказку я не верил даже в самые оптимистические периоды жизни. Но я начал верить в другое. В то, что даже очень тяжелый конфликт не обязан развиваться по худшему сценарию. Не обязан немедленно идти на трибуны. Не обязан превращаться в затяжную вражду. Не обязан становиться единственным содержанием отношений. И вот эта мысль оказалась для меня гораздо важнее любой красивой профессиональной легенды о призвании.

Пожалуй, именно с нее и началась моя дорога туда, где я однажды уже вполне сознательно сказал себе: теперь я хочу не участвовать в конфликтах лучше других. Я хочу работать с ними иначе.

И вот здесь в моей жизни появилась медиация.

Не как модное слово. Не как красивая теория о том, что люди должны лучше понимать друг друга. И уж точно не как очередная профессия, которой можно прикрыть желание выглядеть мудрее, чем ты есть на самом деле. Медиация пришла в мою жизнь гораздо прозаичнее и, наверное, поэтому гораздо серьезнее. Как ответ на вопрос, который я к тому времени уже не мог больше отодвигать в сторону: что вообще можно сделать с конфликтом, если не хочется ни капитулировать, ни воевать до последнего винта.

Это очень важный для меня вопрос. Потому что мне никогда не была близка наивная идея, будто любой острый конфликт можно развести по углам добрыми словами, теплой интонацией и призывом ко всему хорошему. Люди в тяжелом споре не становятся мягче только оттого, что им предложили быть разумными. Иногда они как раз становятся опаснее, когда слышат слишком быстрые призывы к миру. Потому что воспринимают их как попытку отнять у них единственное оружие, которое, как им кажется, у них осталось. Правоту. Гнев. Жесткость. Возможность ударить в ответ. Возможность не уступить. Возможность не дать себя стереть. И если этого не понимать, можно очень легко начать говорить о конфликтах красиво, но бесполезно.

Мне нужна была не красота. Мне нужна была работающая форма.

Форма, в которой конфликт не отрицается и не романтизируется. В которой никто не обязан мгновенно просветлеть. В которой у людей остается достоинство, даже если они давно устали друг от друга. В которой можно говорить о деньгах, власти, предательстве, обиде, границах, страхе, стыде, контроле, наследстве, должностях, долях, репутации и всем том, о чем люди обычно либо кричат, либо молчат. В которой можно выдерживать разницу между сторонами, не превращая эту разницу в обязательную войну. И в которой не нужно выходить на трибуны только для того, чтобы доказать миру, что ты не слабее другого.

Когда я начал осваивать медиацию уже как профессию, меня, пожалуй, сильнее всего поразило не то, что люди способны договариваться. Люди способны на многое, когда обстоятельства наконец перестают разгонять их по кругу. Меня поразило другое. Насколько часто конфликт оказывается не таким, каким он выглядит снаружи. Насколько быстро тает показная ясность, если у разговора появляется структура, рамка и пространство, где не надо немедленно побеждать. Насколько много в человеческих столкновениях лишнего шума. И насколько разрушительной бывает простая вещь, которую почти никто не замечает вовремя: утрата формы разговора.