Дети Нибиру. Ловцы снов

Елена Машкина

Дети Нибиру. Ловцы снов

Дети Нибиру

Книга 2

Ловцы снов

«Я думала, что ищу сны. А оказалось, что сны искали меня.»

Предисловие

Мы привыкли называть их «плодом воображения». Удобная, безопасная формула, не правда ли? Когда наутро от захватывающего путешествия или полёта над первозданной Землёй не остаётся ничего, кроме липкого комка тревоги или смутной улыбки, мы пожимаем плечами: «Просто приснилось». Мы открываем окна реальности и возвращаемся к делам.

Но что, если мы обманываем себя? Что, если сон – это не бред уставшего разума, не хаотичное переживание прожитых событий, а единственный настоящий мост через пропасть по ту сторону жизни? Засыпая, человек не выдумывает миры – он забывает о барьерах и на миг становится тем, кто способен в эти миры заглянуть. Воображение здесь лишь переводчик, жалкий стенографист, который пытается записать увиденное слабым языком образов.

Взгляните на спящего в лунном свете. Его веки подрагивают, зрачки бегают под тонкой кожей. Где он сейчас? Учёный скажет: в фазе быстрого сна. Мудрец промолчит. А я вам скажу так: нет ничего более реального, чем то, во что мы не в силах поверить наяву.

В древности люди знали: во сне душа покидает тело. Её не задержишь ни цепями, ни стенами. Она уходит туда, где время течёт вспять, где статуи дышат, а тени хранят память о тех, кого никогда не существовало. Или – кто существовал всегда, но мы разучились их видеть.

Эта книга не о снах. Эта книга – из снов.

Я не прошу вас верить мне. Я приглашаю вас вспомнить. Вспомните свой самый странный сон – тот, где правила нашего мира не работали, но была своя, жестокая и прекрасная логика. Вспомните чувство, когда вы просыпаетесь с четким знанием: там всё настоящее. А здесь – лишь бледная копия, суета сует.

Так что же такое сон? Тюрьма ли нашего подсознания или единственный ключ от двери, которую мы тщетно ищем в стене собственной спальни?

Ответ, как всегда, там. Между стуком собственного сердца и тишиной перед рассветом. Переверните страницу. Пора туда вернуться.

Глава 1. Знакомое утро

Утро ворвалось в голову раньше, чем я открыла глаза. Чужая песня — «Мумий Тролль», навязчивая и тягучая — уже крутилась где-то в затылке, пока сознание только-только выползало из сна. Я мысленно напевала её вместе с невидимым голосом, и это было странно: внутри я звучала тонко, почти по-детски, совсем не так, как говорю наяву. Отфильтровывать чужие мысли — навык, который даётся годами, но по утрам мозг ещё ленится, и чужие голоса лезут без спроса, как непрошеные гости.

Я приоткрыла один глаз. Потолок — бледно-зелёный, с трещиной, похожей на карту реки. Справа — кровать Юли, заваленная тетрадками и журналами мод. Слева — моя, где я сейчас лежу, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. За окном — сентябрьское небо, низкое и серое, и крыша соседнего медобщежития, откуда иногда тянет йодом — едким, чужим запахом, похожим на чужую тоску.

Великий Новгород, 1998 год. Всё как всегда. Почти.

Я села на кровати, потянулась, хрустнув позвоночником. На тумбочке — старый будильник «Слава», который вечно спешит на десять минут. Семь утра. Юля ещё дрыхла, уткнувшись носом в подушку, а Оля — та вообще вернулась под утро, сейчас её не разбудишь и артиллерией. Комната пахла пылью, старой краской и вчерашним чаем — той смесью, что намертво въедается в общажные стены и становится почти родной.

Я спустила ноги на пол, и ступни коснулись холодного линолеума. Перед глазами поплыло — обычное утреннее головокружение, но я уже привыкла. В такие минуты важно не думать о том, кто я на самом деле. Иначе закружится сильнее.

Мне девятнадцать. Я из Холма — маленького городка, где осень пахнет мокрыми листьями и рекой, а зимой — печным дымом и сеном. Сейчас я учусь на режиссёра массовых и театрализованных действий в училище искусств имени С. В. Рахманинова. Это значит, что я должна придумывать праздники, ставить спектакли и заставлять людей улыбаться. Но по утрам я просто пытаюсь не выдать себя: не выдать, что слышу чужие мысли, умею перемещаться в пространстве и двигать предметы, не касаясь их.

Это началось в тринадцать. Тогда я жила в Башкирии, в старом доме, где снимала комнату у старушки. Сложные были времена, у каждого — своя история. А у меня — высокая температура, бред, потолок, который плывёт перед глазами. А потом — резкий холод, мокрая трава, звёзды над головой. Я очнулась на самом высоком холме, откуда видно огни ночного города. Зажмурилась — и снова оказалась в своей комнате. Но той же ночью старушка умерла. Совпадение? Я не знаю до сих пор. Но тогда я впервые поняла: мир — не такой, каким его показывают.

В пятнадцать пришло то, что нельзя было списать на болезнь. Чужие мысли стали просачиваться в голову — сначала только когда кто-то злился или плакал, потом всё чаще. Тогда же пришли сны, которые были слишком реальными, чтобы быть просто снами: фиолетовые горы, два солнца, море, человек в белом. Он смотрел так, будто ждал меня тысячу лет. Иногда я просыпалась не в кровати, а на полу — или вообще в соседней комнате. А однажды я оторвалась от земли — просто парила в воздухе, как птица. Закружилась голова, я шлёпнулась на пол, но с той ночи знала: во сне я летаю. И это не метафора.

Я стала привязывать к ноге верёвку — толстую, надёжную, другой конец — к ножке кровати. Помогало не всегда: иногда я просыпалась на крыше сарая или в поле за огородом, а верёвка оставалась привязанной к кровати. Но она давала иллюзию безопасности — будто я ещё здесь, будто не улечу совсем.

К шестнадцати я научилась управлять своими способностями. Телепортация стала осознанной: смотришь на дверь — и ты уже за ней. Телекинез пришёл следом: сначала монетки и карандаши, потом книги и стулья. Ещё я могла оттолкнуть человека или остановить летящий предмет — без прикосновений, одной силой внимания.

Сейчас я учусь на режиссёра, живу в общежитии, бегаю по утрам и ем пирожки с капустой. Внешне — обычная девушка из глубинки. Но внутри — та, кто слышит чужие мысли, кто двигает предметы и перемещается в пространстве по своему желанию, кто видит сны, которые не забываются. И я никогда не позволяю себе быть неосторожной — никто в училище не знает. Ни Юля, ни Оля, ни преподаватели.

Сегодняшнее утро, как всегда, началось с пробежки. Я натянула старые кроссовки, сунула в карман куртки плеер с кассетой «Сплина» и выскользнула за дверь, пока Юля сонно бормотала что-то про «вечно ты носишься». Холодный воздух на лестнице ударил в лицо, и я выдохнула облачко пара.

Набережная Волхова была пуста — только чайки, ветер с реки и редкие рыбаки, застывшие над удочками. Я побежала, и сразу стало легче: шаги отбивали ритм, дыхание выравнивалось, а мысли перестали путаться. Бег — это единственное время, когда я могу побыть просто Алиной, а не той, кто слышит голоса.

На полпути я остановилась у перил, взглянула на реку. Волхов тёк спокойно, серый и гладкий. Я перевела взгляд на мокрую ветку ивы — она качнулась в такт моему дыханию. Просто проверка. Просто чтобы убедиться, что я всё ещё контролирую себя.

Обратная дорога прошла мимо ларька с пирожками. Тётя Зина уже знала меня в лицо, улыбнулась из окошка:

— Опять бегаешь, Алинка?

— Ага, — выдохнула я, и в ту же секунду услышала её мысль, но не словами — ощущением: «Худая как щепка, а бегает как заводная... хоть бы витамины попила». Я улыбнулась ей в ответ, взяла пирожок с капустой и пошла дальше. Научиться не реагировать на чужие мысли — отдельный навык. Иногда мне кажется, что, если бы люди знали, что я их слышу, они бы навсегда замолчали. Но я молчу. Всегда молчу.

В общежитии Юля уже сидела у зеркала, красила ресницы тушью «Ленинград». Я бросила ей на стол пирожок.

— Ты бы хоть раз позавтракала нормально.

— А ты бы хоть раз не бегала, как будто за тобой гонятся, — огрызнулась она, но без злобы. Я видела в зеркале её отражение: глаза чуть прищурены, губы тронуты улыбкой. Юля из Питера, будущий хореограф, характер с характером, но добрая. Я сказала ей про свою «интуицию» — она поверила. Не во всё, но достаточно, чтобы не лезть с лишними вопросами.

Из-под одеяла на Олиной кровати донеслось хрипловатое:

— Алина, у тебя опять книга под подушкой? Дай почитать.

Я залезла под подушку — вместо книги нащупала тетрадь. Ту самую, где я записывала сны. Завела её месяц назад, когда поняла: сны — это не просто сны. Они оставляют след. Они зовут.

— Ничего, — сказала я Оле. — В следующий раз.

Она буркнула что-то невнятное и снова уткнулась в подушку.

Я села на подоконник, поджав ноги, и посмотрела в окно. Напротив — медобщежитие, мокрые крыши, тополя, которые уже начинали желтеть. Кто-то курил на балконе, кто-то развешивал бельё. Снаружи — обычная жизнь, текучая и предсказуемая. Но у меня есть ещё одна жизнь — во снах. И она ждёт.

Я достала тетрадь, открыла на последней странице и написала:

«Нибиру. Ведуны. Человек в белом. Знаю — это не сон. Буду искать».

Почерк вышел неровным, но я не стала переписывать. Закрыла тетрадь, сунула обратно под матрас.

За стеной кто-то взял гитару, в коридоре засмеялись. Я легла на кровать, уставилась в потолок. Дождь за окном начинал моросить, и капли стучали по стеклу — тихо, настойчиво. Я прикрыла глаза и позволила себе просто слушать этот звук. Никаких мыслей, никаких голосов. Только дождь и пульс собственного сердца.

Всё будет хорошо. Я чувствую.

Глава 2. Сценарий для жизни

После пробежки и пирожка с капустой — сборы на пары. В рюкзак полетели тетради, карандаши, планшет для эскизов и термос с чаем, который Юля назвала «жидкостью для бодрости духа». Осенний Новгород встретил меня на выходе серым небом и мелкой моросью — той самой, что не промочит до нитки, но въедается в кожу холодом.

Училище искусств имени Рахманинова стояло в старом здании с высокими потолками и лепниной. Внутри пахло деревом, мелом и старым паркетом — тем особым запахом, который бывает только в творческих заведениях, где стены помнят поколения студентов. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я поймала себя на том, что всё ещё слышу остатки чужой песни из утра — «Мумий Тролль» затих, но оставил после себя лёгкую вибрацию в затылке. Я встряхнула головой, пытаясь стряхнуть её.

«Режиссура театрализованных представлений» — предмет, который я жду с нетерпением, даже когда голова гудит от утренних голосов. Александр Михайлович — из старых режиссёров, с седой бородкой и вечным «Беломором» в пальцах — сегодня расхаживал между рядами, заложив руки за спину. Он любил смаковать каждое слово, будто пробовал его на вкус, и даже его мысли текли медленно, с достоинством.

— Режиссёр праздника должен чувствовать толпу раньше, чем она сама осознает своё настроение, — говорил он, и его голос плыл над аудиторией, как дым. — Это почти магия.

Он задержал взгляд на мне, и в ту же секунду из его головы пришло не слово, а ощущение: спокойное, ровное, как хорошо отрепетированная сцена. «Алина сегодня сосредоточена. Хорошо». Я отвела глаза и сделала вид, что внимательно записываю. Давно научилась не вздрагивать от чужих мыслей, но иногда они всё равно застают врасплох — особенно когда совпадают с тем, что ты сама о себе думаешь.

После пар аудитория опустела, и я осталась одна — нужно было доделать эскиз сцены для курсовой. Тишина, только дождь за окном и шелест карандаша по бумаге. Я рисовала, уйдя в линию, как вдруг взгляд упал на стул, стоявший чуть криво у преподавательского стола. Я посмотрела на него — и он сам собой выровнялся. Один плавный поворот, почти незаметный, будто его кто-то поправил рукой. Я даже не осознала, что сделала это, пока не увидела результат. К счастью, в аудитории никого не было. Я выдохнула, провела ладонью по лицу. Контроль — это постоянное напряжение, и иногда оно даёт сбой, когда я расслабляюсь.

На выходе из корпуса я столкнулась с Олей. Она стояла у крыльца, бледная и сонная, с глазами, которые явно видели больше ночных клубов, чем учебных аудиторий. От неё пахло сигаретами и дешёвыми духами.

— Ты куда? — окликнула я её.

— Домой, — зевнула она, кутаясь в тонкую куртку. — Спать до вечера. Если выживу.

— А Юля?

— У неё репетиция до шести. В хореографическом зале.

Она махнула рукой и побрела в сторону общежития, понурив плечи. Я смотрела ей вслед и снова уловила отголосок её мыслей — не слова, а тяжесть, усталость, которая давила на плечи. «Опять эта работа, опять эти пьяные лица... лишь бы деньги были». Я отвернулась и пошла в другую сторону. Иногда знать слишком много — это не привилегия, а груз.

Дождь слегка припустил, и я решила завернуть в библиотеку — не за учебниками, а за тем, что не давало покоя уже несколько дней. В прошлый раз в краеведческом отделе я нашла заметку о Нибиру, но тогда помешал дождь и я ушла, не дочитав. Теперь хотелось проверить, есть ли ещё нити.

В читальном зале было пусто и тихо, пахло старой бумагой и воском, которым натирали полы. Подшивка «Новгородской правды» за 1925 год лежала на своём месте — я запомнила полку. Перелистнула пожелтевшие страницы, и снова наткнулась на ту самую статью: «Нибиру — миф или реальность?». В этот раз я прочитала её внимательнее, до конца. Имя краеведа — Сергей Николаевич Громов — засело в памяти. В конце заметки была приписка, которую я пропустила в прошлый раз: «по материалам утерянного манускрипта, хранившегося в усадьбе близ Валдая».

Я переписала имя и место в тетрадь. Валдай — это не так далеко от Новгорода. Может, там сохранился архив?

Уже собиралась уходить, когда на полу заметила газету, выпавшую из другой подшивки. Подняла — статья 1978 года, короткая, почти заметка, о загадочных перемещениях в Новгородской области. Люди исчезали и появлялись в других местах — без объяснений. В конце — фраза, от которой по спине скользнул холод: «Некоторые краеведы связывают эти явления с древними знаниями, уходящими корнями в дохристианскую Русь».

Я прикусила губу. Значит, я не первая. Значит, есть те, кто знает больше.

На улице снова моросило. Я шла по мокрому асфальту к общежитию, и в голове крутились обрывки прочитанного: Нибиру, манускрипт, Валдай. У остановки я заметила мужчину. Он стоял и смотрел в небо — не как все, кто просто ждёт автобус, а так, будто видел там что-то невидимое для других. Что-то, что я сама иногда видела во сне.

Я прислушалась. Не сразу, но из его головы пришло ощущение — не громкое, а тихое, почти застенчивое: не слова, а желание, тоска по кому-то похожему. «Найти бы... хоть одного... кто бы понял». Оно отозвалось где-то внутри меня, как эхо в пустом зале.

Я остановилась. Он обернулся. На вид ему было около двадцати пяти, светлые волосы, простой серый свитер, взгляд цепкий, но без агрессии. Он смотрел на меня карими глазами так, будто мы уже встречались — хотя я точно знала, что нет.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил он тихо, и в голосе не было удивления, только вопрос, который он, кажется, задавал не в первый раз.

Я хотела уйти. Ноги приросли к мокрому асфальту, и внутри заворочалось знакомое чувство — смесь страха и любопытства. Я не ответила ни слова. Просто встретила его взгляд и поняла: он знает. Чёрт, как он может знать?

— Я не одна такая, — сказала я наконец, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Он улыбнулся — не широко, а уголками губ, кивнул на скамейку под козырьком остановки:

— Присядем?

Мы сели. Дождь барабанил по жестяному навесу, и несколько секунд мы просто молчали, глядя, как по асфальту бегут мутные ручейки. Потом он заговорил, и голос его был спокоен, как у человека, который давно привык к тому, что его не поймут.

— Меня зовут Дима. Из Твери, сейчас здесь на практике — работаю в музее, разбираю старые архивы. Нашёл кое-что, что тебя заинтересует.

Он помолчал, будто взвешивая слова, и я чувствовала, как внутри него клубится сомнение — не в том, что он говорит, а в том, стоит ли доверять это незнакомому человеку.

— Ты слышала про манускрипт XVIII века, где описаны те, кто может проходить между мирами?

Сердце кольнуло. Я кивнула.

— Только название.

— Он утерян, — вздохнул Дима, и в его голосе послышалась горечь. — Но я думаю, я знаю, где его искать.

Он посмотрел на меня в упор, и я снова уловила его мысль — не словами, а образом: пожелтевшая бумага, кожаный переплёт, пыль в подвале старой усадьбы.

— Хочешь найти его? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с шумом дождя. Я смотрела на мокрый асфальт, на редких прохожих с зонтами, на серое небо — и вдруг поняла, что впервые за долгое время мир вокруг стал больше. Что я не одна. Что есть кто-то, кто ищет ответы на те же вопросы, что и я.

— Хочу, — ответила я.

Он улыбнулся шире, и в его глазах мелькнуло облегчение, будто он тоже ждал этого слова.

— Тогда завтра утром. В музее. Покажу, что нашёл.

Мы разошлись в разные стороны. Дождь не стихал, но внутри меня разливалось что-то тёплое — не то спокойствие, которое я чувствовала от преподавателя, а живое, бьющееся предвкушение. Шагая по мокрым улицам Новгорода, я ощущала, как каждый шаг приближает меня к чему-то важному. К тому, что ждало.

В общежитие я вернулась уже затемно. Юля сидела на своей кровати, листала журнал и подозрительно покосилась на меня, когда я снимала мокрую куртку.

— Ты какая-то странная, — сказала она, и я уловила в её голосе не вопрос, а констатацию. — Где была?

— В библиотеке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она не стала допытываться. За стеной кто-то играл на гитаре — знакомую мелодию, которую я слышала уже сотню раз, но сейчас она звучала иначе, будто напоминая о чём-то далёком. В коридоре смеялись — обычная общажная жизнь, привычная, почти уютная. Но внутри меня пульсировало новое, острое чувство: завтрашний день впервые за долгое время обещал не просто пары и тетради, а ответы. Или хотя бы начало пути к ним.

Я улеглась в тёплую кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Дождь за окном стихал, где-то вдалеке прогудел троллейбус. И впервые за много месяцев я засыпала не с надеждой на сон о фиолетовых горах, а с мыслью о том, что завтра утром — в музей. Что Дима ждёт. И что мой мир сейчас станет чуть больше.

Это ощущение было даже лучше, чем сон.

Глава 3. Тени прошлого

Утро встретило меня серым небом и чувством, что сегодняшний день — не совсем обычный. Даже дождь, кажется, притих, будто тоже ждал чего-то. На пробежку я не пошла — времени не было, да и ноги сами несли меня в другую сторону. Вместо набережной — улица Знаменская, где в старом двухэтажном особняке с колоннами размещался городской музей.

Я остановилась у входа, перевела дыхание. Сердце стучало быстрее обычного — от быстрой ходьбы или от предчувствия, я не знала. Дима ждал на крыльце — в том же сером свитере, с чашкой кофе в руке и лёгкой улыбкой, которая не была ни навязчивой, ни слишком тёплой. Просто улыбка человека, который знает, зачем он здесь.

— Не опоздала, — сказал он, протягивая мне вторую чашку. — Кофе с молоком. Не знал, любишь ли ты такой, но другого у нас в буфете не было.

Я взяла бумажный стаканчик, и он обжёг мне пальцы через картон — приятное, живое тепло. Я сделала глоток, и кофе обжёг горло.

— Ты всегда так рано встаёшь? — спросила я.

— Когда есть ради чего, — ответил он, и в его голосе послышалась та же лёгкая улыбка. — Пойдём.

Внутри музей пах старым деревом, пылью и чем-то сладковатым — может, воском, которым натирали полы. Мы поднялись на второй этаж, в отдел фондов, куда посторонних обычно не пускают. Дима открыл ключом тяжёлую дверь, и передо мной предстала комната, заставленная стеллажами с папками, коробками и свёрнутыми в рулоны картами. Пол скрипел под ногами, и где-то в глубине здания гудел старый радиатор.

— Это моё рабочее место на ближайший месяц, — сказал он, обводя рукой помещение. — Архивы, которые никто не разбирал лет двадцать. И вот, что я нашёл.

Он достал из стопки тонкую папку, перевязанную бечёвкой. Внутри — пожелтевшие листы, исписанные старым почерком, почти каллиграфическим. Это были заметки Сергея Николаевича Громова — того самого краеведа из газеты 1925 года. Я взяла папку в руки, и бумага показалась мне сухой и тёплой, будто хранившей тепло чьих-то рук.

Дима сел напротив меня, и я заметила, что он смотрит внимательно, изучающе, но без давления.

— Я начал читать его дневники несколько дней назад. Там есть странные вещи. Он верил, что в новгородских землях сохранились следы древней цивилизации, которая умела управлять пространством и временем. И что эти знания записаны в одном манускрипте, который спрятан где-то в усадьбе под Валдаем.

Я перелистнула страницу, и в глаза бросилась фраза, от которой внутри что-то дрогнуло. Почерк Громова был мелким, но аккуратным, и я без труда прочитала: «Тот, кто способен видеть сны, помнит путь. Тот, кто умеет летать во сне, может пройти между мирами».

Пульс застучал в висках. Я перечитала фразу дважды, и по спине скользнул холодок — тот, который всегда появляется, когда реальность подтверждает то, во что ты боишься верить до конца.

— Я тоже вижу такие сны, — тихо произнесла я, не поднимая глаз. — И тоже умею летать в них. И не только там.

Дима молчал. Я подняла взгляд — он смотрел на меня без удивления. Казалось, он знал это с самого начала, с той самой минуты у остановки.

— Я предполагал, — сказал он, и голос его был ровным, будто он говорил о погоде. — Когда увидел тебя у остановки, почувствовал что-то знакомое. Такое бывает, когда встречаешь тех, кто тоже... не совсем обычный. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону, потом продолжил, и в его голосе появилась неуверенность: — Я не умею перемещаться, как ты. Но чувствую энергию. Как будто мир — это сеть, и иногда я вижу её узлы. Ты — один из них.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. Пыльный, с трещинами, такими же, как в моей комнате в общежитии. Мы сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов на стене, и я чувствовала, как внутри меня растёт странное спокойствие — как будто я наконец перестала искать и начала находить.

— Мы можем поехать туда? — спросила я, глядя на дневники. — В Валдай?

Дима взглянул на меня, потом на бумаги, и я уловила его мысль — не словами, а неясным образом: старая усадьба, заросший парк, замок на двери. Он колебался, и я чувствовала это, как вибрацию в воздухе.

— У меня нет машины, и до выходных ещё три дня. Но могу попытаться достать у друга, у него есть старый «Москвич». Если хочешь — в субботу поедем.

— Хочу, — сказала я, и слово прозвучало твёрже, чем я ожидала.

Он кивнул, и на его лице мелькнула короткая улыбка — одобрения, что ли.

Мы вышли из музея уже к полудню. Дождь прекратился, и небо начало проясняться — редкие для октября голубые пятна пробивались сквозь облака. Мы стояли на крыльце, и я смотрела на мокрые улицы, на прохожих, на старые дома, и чувствовала, как этот город, такой привычный, внезапно стал другим — большим, таинственным.

— Суббота, — сказал Дима. — Я позвоню тебе в общагу.

— Я буду ждать.

Мы разошлись, и я пошла в сторону училища, хотя до пар оставалось ещё полтора часа. Ноги несли меня сами, а в голове крутились обрывки фраз: «помнит путь», «между мирами», «Валдай».

Остаток дня я ходила сама не своя. На парах по истории театра я рисовала не эскизы декораций, а вырисовывала на полях тетради горы — фиолетовые, как в моих снах. Преподаватель дважды обращался ко мне, и я отвечала невпопад, но он списал это на усталость. Оля заметила, но промолчала — она привыкла к моей странности.

Вечером я пришла в библиотеку ещё раз — уже не за книгами, а за тишиной. Села в угол, где пахло старыми страницами и покоем, закрыла глаза и попыталась вспомнить свои сны. Человек в белом — что он говорил? Я помнила его лицо, но словно сквозь воду, сквозь слой утренней дымки. Он смотрел на меня так, будто знал ответы на все вопросы, которые я не решалась задать вслух.

Когда я выходила из библиотеки, на улице уже смеркалось. Старый Новгород зажигал огни, и мокрый асфальт отражал жёлтые фонари — оранжевые лужи, в которых дрожали блики. Я шла медленно, и каждый шаг отдавался в груди эхом. Что-то внутри меня менялось — незаметно, но необратимо.

Дома, в общежитии, я легла на кровать, закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон. Но в этот раз я не просто ждала снов — я звала их. Сосредоточилась на том звуке, который слышала каждую ночь, на фиолетовых горах, на человеке в белом. Позволила себе поверить, что он услышит.