Скорость тишины. Гонка с собой

Скорость тишины. Гонка с собой

Глава 1. Давление (Регина).

Тишина была самым страшным.

Не та тишина, что бывает за городом — умиротворяющая, наполненная пением птиц и шелестом листвы. Не та, что царит в пустой квартире — уютная, обволакивающая, как старое одеяло. А та, что наступает, когда глохнет мотор. Когда рев восьми сотен лошадиных сил, только что разрывавший воздух, вдруг обрывается, и мир проваливается в вакуум. В эту секунду ты слышишь только собственное сердце — оглушительно громкое, испуганное, одинокое.

После аварии я научилась бояться тишины.

В реабилитационном центре «Восхождение» меня научили заново ходить и сгибать колени. Держать равновесие на одной ноге с закрытыми глазами и переносить вес с пятки на носок. Мне казалось, что я умею главное — дышать. Что я победила. Что я вернулась.

Но стоило вернуться домой, как воздух кончился.

Неделя. Всего лишь неделя прошла с тех пор, как я вышла из ворот центра своим ходом — без костылей, без трости, без посторонней помощи. Отец стоял рядом, готовый подхватить в любую секунду, но я шла сама. Для меня эта неделя был чередой маленьких побед, которые никто не замечал. Вот я сажусь в низкое кресло без крика — мышцы слушаются, позвоночник не простреливает болью. Вот прохожу полкилометра пешком по парку — ноги держат, дыхание ровное. Вот сплю без кошмаров целых три ночи подряд — просыпаюсь не от собственного крика, а от солнечного света за окном.

Но для мира вокруг эта неделя растянулась в бесконечное, томительное ожидание моего «возвращения». Возвращения к ним и к той, прежней.

Отец звонил каждое утро. Ровно в восемь утра, как по будильнику — я могла сверять часы по его звонкам. На экране телефона загоралась его фамилия, и я уже знала, что услышу. Его голос, всегда твердый и командный — голос человека, который четверть века проработал механиком в Формуле-1, а потом открыл свой гараж и привык управлять всем, как личным конвейером, — теперь звучал иначе. Он звучал с нарочитым, вымученным оптимизмом, от которого у меня сводило скулы и хотелось швырнуть телефон в стену.

— Физически ты в порядке, — говорил он, и это был не вопрос. Это был приговор. Вердикт, не подлежащий обжалованию. — Врачи подтвердили, я сам видел заключение. Мышцы восстановлены, суставы работают, позвоночник в норме. Это главное, Регина. Остальное — в голове.

Он делал паузу. Я слышала, как он затягивается сигаретой — привычка, от которой не мог избавиться тринадцать лет, сколько я себя помню. Выдох. И потом — самое важное, то, ради чего он звонил.

— Команда потеряла темп без тебя. Фред говорит, что новый пилот — талантливый парень, но он не ты. У него нет твоего чутья, твоей агрессии, твоего умения читать трассу. Инженеры перестраивают симулятор под него, но это не то. Спонсоры нервничают, звонят мне и спрашивают: «Когда Регина вернется?», «Она будет готова к началу сезона?», «Мы вложили деньги в нее, а не в запасного пилота». Им нужен пилот, Регина. Им нужна ты.

Еще одна пауза. Самая тяжелая. Я слышала, как он подбирает слова и как они застревают у него в горле.

— …Прежняя ты.

Слово «прежняя» впивалось под кожу занозой. Острой, ржавой, которую не вытащить. Что значит — прежняя? Та, что не боялась входить в поворот «Красная вода» в Спа-Франкоршам на трехстах километрах в час, чувствуя, как перегрузка в 5G вдавливает тело в кресло, а мир сужается до тоннеля? Та, что подписывала контракты, не глядя на нули, потому что главным был вызов, скорость и победа? Та, что смеялась в лицо смерти и говорила журналистам: «Страх — это топливо, и я сжигаю его в моторе»? Та, что стояла на подиумах и чувствовала себя богиней?

Та девушка разбилась вместе с болидом. На тестовой сессии, когда передняя подвеска не выдержала нагрузки и мир перевернулся. Ее больше нет. Она осталась там — в покореженном карбоне, в луже бензина и в вое сирен. А похоронили почему-то меня. Заставили жить вместо нее.

Сначала я кивала, говорила хриплым со сна голосом: «Я скоро. Через пару дней. Дай мне еще немного времени». Потом перестала отвечать на звонки. Скидывала на беззвучный режим, прятала телефон под подушку, словно это могло меня спасти от реальности. Но от давления это не спасало. Оно просто меняло форму, просачивалось сквозь стены, проникало в каждую щель.

Оно звучало голосами механиков в новостных роликах, которые я случайно включала, листая ленту: «Мы ждем Регину, команда без нее не та», «С ее возвращением мы поборемся за Кубок конструкторов», «Она — душа нашего бокса». Оно кричало заголовками в спортивной ленте: «Кейган: когда лучшая вернется в строй?», «Швейцарская ракета на старте? Инсайдеры сообщают о скором возвращении», «Регина Кейган замечена на прогулке — хромота почти незаметна». Оно застывало немым вопросом в глазах матери, которая приехала пару дней назад, привезя с собой домашнюю еду, разложила по контейнерам, поправила скатерть на столе и боялась произнести вслух то, что вертелось у нее на языке: «Дочка, когда ты уже возьмешь себя в руки?».

Давление собиралось в тугой, раскаленный ком где-то в груди, под ключицами, в том самом месте, куда пришелся удар ремней безопасности. Оно росло с каждым днем, с каждым звонком, с каждым взглядом. Оно мешало дышать по ночам, заставляя просыпаться в холодном поту, хватать ртом воздух, словно я снова была пристегнута ремнями в перевернутой машине и не могла сделать вдох. Оно давило на ребра, на диафрагму, на горло.

В итоге я сдалась…

Согласилась на встречу. Просто «поговорить», сказала я себе. Формальность. Посмотреть на новый болид — просто посмотреть, не садиться. Обсудить теоретические планы на сезон — чисто теоретически, без обязательств. Механически улыбнуться механикам, которые возились с моими машинами еще с Формулы-Академик и которые, говорят, плакали, когда увидели меня после аварии. Чисто формально. Чтобы все отстали. Хотя бы на неделю. Хотя бы на несколько дней.

Автодром встретил меня запахом.

Раньше этот сложный коктейль — разогретый солнцем асфальт, жженая резина после тренировочных заездов, высокооктановое топливо, перегретое масло, озон от электрических систем — казался мне наркотиком. Эликсиром жизни, который впрыскивал адреналин прямо в кровь, заставляя сердце биться чаще, а мышцы — наполняться силой. Я вдыхала его полной грудью перед каждым стартом, как наркоман — первую дозу, и чувствовала себя живой. Настоящей. Той, кем должна была быть.

Сейчас он просто был.

Пыльный, резкий и чужой. Как духи бывшего возлюбленного, с которым давно рассталась, но запах еще хранится где-то в глубине памяти и вызывает не тепло, а глухую, ноющую боль.

Я шла по пит-лейну, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте, которую раньше заполняла уверенность. Мой шаг — всегда быстрый, пружинистый, как у хищника перед прыжком, — теперь был осторожным, выверенным, как на минном поле. Механики, с которыми мы прожили не один сезон, вместе праздновали победы и переживали сходы, приветственно махали руками. Кто-то крикнул: «Регина, молодец, выздоравливай! Мы тебя ждем!» Кто-то хлопнул по плечу — осторожно, боясь причинить боль. Я кивала, улыбалась — той самой дежурной улыбкой, которую ненавидела, — и шла дальше.

Но я видела их глаза…

В их глазах читался тот же самый, ставший уже ненавистным, вопрос. Тот, который я видела везде — в глазах отца, в глазах матери, в глазах журналистов, в глазах случайных прохожих, узнававших меня на улице.

«Ну что, готова? Когда ты будешь готова? Когда ты снова станешь прежней?»

Она стояла под яркими лампами, заливающими бокс стерильным, операционным светом. Моя машина. Моя «Ракета». Болид Формулы-1, который я пилотировала в прошлом сезоне — до аварии, до всего. Та же ливрея цвета «полуночная синева» с серебристыми полосами, те же цифры на борту — 27, мой номер, который я выбрала еще в картинге и не меняла никогда. Идеальная, сверкающая машина, будто той страшной аварии на тестах и не было. Будто ее только что собрали заново, вылизали до блеска, натерли воском, стерли с нее память о перегрузках в 25G и скрежете ломающегося металла.

Я сделала шаг к ней. Потом еще один.

И тут мир дернулся… Сбился с фокуса, как старая видеокассета, которую зажевало в магнитофоне. Как картинка в гарнитуре шлема, когда связь с боксами прерывается и ты остаешься один на один с ревущей машиной.

Звуки слились в один сплошной, тошнотворный гул. Голоса механиков, шум кондиционеров, далекий рев мотора на трассе — все смешалось в какофонию, в белый шум, который давил на барабанные перепонки. Вместо радости от возвращения, по спине пробежал стремительный, ледяной пот. Я смотрела на открытый кокпит, на черную бездну водительского сиденья, на руль, обтянутый алькантарой. Представляла педали, которые ждали моих ног.

И не могла пошевелиться: ноги будто приросли к бетонному полу. Я смотрела на кокпит и видела не машину. Я видела свою могилу…

Скрежет металла. Оглушительный, режущий по ушам, по нервам, по самому мозгу. Хруст карбона, ломающегося о бетонный отбойник. Резкая, непроглядная темнота — на секунду, когда от удара отключилось сознание. Ремни безопасности впиваются в грудь с такой силой, что невозможно вздохнуть — ни вдохнуть, ни выдохнуть, только тонкий, свистящий писк где-то в горле. Запах гари, бензина, жженой резины и собственной крови — медный, соленый, тошнотворный.

Я моргнула. Раз, другой, третий. Пыталась стряхнуть видение, разорвать эту пленку, заевшую в проекторе. Заставляла себя дышать: вдох, выдох, вдох, выдох, — как учил Дэн. Но перед глазами была все та же машина. Моя идеальная, сверкающая «Ракета».

Только теперь я видела ее иначе. Не спасительную молнию, несущую победу. Не продолжение моего тела, не партнера, которому я доверяла больше, чем себе. А клетку. Ловушку. Гроб на колесах, обитый карбоном и покрытый аэродинамическими антикрыльями. Машину, которая однажды уже пыталась меня убить. И, возможно, попытается снова.

Я хотела сделать шаг вперед. К ней. Доказать себе, что это все ерунда. Что я сильнее какого-то страха, какой-то дурацкой панической атаки. Что я — Регина Кейган, «Швейцарская ракета», претендент в Формулу-1, та самая, что сжигает страх в моторе.

Но ноги отказывались слушаться. Они словно вросли в пол, приклеились, приварились. Сердце колотилось где-то в горле, у самого кадыка, толчками отдаваясь в висках, мешая глотать воздух. Я смотрела на кокпит — на эту черную бездну, — и меня физически тошнило от ужаса. Желудок сжимался, к горлу подкатывала горечь. Я не могла сесть внутрь. Я не могла даже дотронуться до карбона, до этого холодного, гладкого, безжалостного материала, который должен был защитить меня, но не смог.

Простояв так, парализованная, неизвестно сколько секунд — может, пять, может, вечность, время потеряло смысл, — я развернулась.

Медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы меня не стошнило прямо здесь, у ног идеального монстра. Чтобы никто не увидел, как дрожат мои руки, как побелели губы, как расширились зрачки от ужаса. Чтобы не дать им повода для новых заголовков: «Кейган не справилась с эмоциями при виде болида», «Паническая атака бывшей чемпионки», «Возвращение под вопросом».

И, стараясь не перейти на панический бег, пошла прочь от боксов, от света и от людей.

Казалось, что на меня смотрят сотни глаз. Механики, инженеры, пресс-атташе, случайные посетители автодрома. Что за моей спиной уже шепчутся, обмениваются многозначительными взглядами, достают телефоны, чтобы написать в чаты: «Вы не поверите, что сейчас было с Кейган». Но на самом деле мне было глубоко плевать. Спасалась не гордость, не пилот, не дочь спонсоров, не «Швейцарская ракета».

Спасалась я. Просто Регина. Просто девушка, которую трясло от страха перед куском пластика и металла. Просто человек, который однажды уже умер в этом кокпите и не знал, сможет ли родиться заново.

Я шла по пит-лейн, мимо других боксов, мимо чужих машин, мимо людей, которые оборачивались мне вслед. Солнце слепило глаза, ветер трепал короткие волосы. В ушах все еще стоял тот скрежет — хруст карбона, визг тормозов, вой сирен. В груди колотилось сердце — испуганное, одинокое, живое.

Я вышла за ворота автодрома, на парковку. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Выдох.

Дэн. Что бы ты сказал сейчас, увидев меня такой? «Еще пять вдохов, Регина. Еще пять. Ты справишься. Ты всегда справляешься».

Я сделала еще пять вдохов. Сердце замедлилось. Тошнота отступила.

Но страх остался. Глубокий, липкий, въевшийся в каждую клетку. Страх перед машиной, которая когда-то была моей жизнью. Перед скоростью, которая была моим воздухом. Перед будущим, которого у меня, возможно, больше нет.

Я открыла глаза, отлепилась от стены и пошла к стоянке такси. На сегодня хватит. На сегодня я сделала все, что могла. Я пришла. Я посмотрела. Я не села — но я хотя бы пришла.

А завтра… завтра будет новый день. И, может быть, новый шаг.

Глава 2. Решение проблем (Регина).

Два дня я провалялась в кровати, глядя в белый потолок спальни.

На нем не было трещин. Не было пятен, похожих на карту трассы. Не было ничего, за что можно зацепиться взглядом и утонуть в воспоминаниях. Идеальная, стерильная поверхность — ровный слой белой краски, нанесенный аккуратными мазками валика. Отец сделал ремонт, пока я лежала в центре. Сказал: «Хочу, чтобы ты вернулась в новый дом, а не в старые стены».

Идеальное полотно для того, чтобы снова и снова прокручивать в голове тот момент на автодроме.

Скрежет, темнота и ледяной пот на спине. Бездна кокпита, которая смотрела на меня и ждала — терпеливо, как хищник в засаде. Я закрывала глаза и видела это снова. Открывала — и видела белый потолок, который ничего не мог мне ответить.

Я пыталась убедить себя, что это просто нервы. Последствия стресса. Усталость. Акклиматизация после полутора лет реабилитации — организм еще слаб, гормоны скачут, нервная система перестраивается. Я же медик поневоле, наслушалась в центре от Дэна про кортизол, про адреналин, про посттравматические реакции. Это нормально. Это пройдет. Завтра я встану, выпью кофе — черный, без сахара, как он учил, — и все пройдет.

Но наступало завтра… Я закрывала глаза, пыталась представить руль в руках — шершавую алькантару под пальцами, прохладу карбона, вибрацию мотора, передающуюся через оплетку. И паника подступала снова. Сдавливала горло невидимой удавкой, перекрывала дыхание, заставляла сердце срываться в галоп. Я хватала ртом воздух, открывала глаза, смотрела на белый потолок и считала трещины, которых там не было.

Я — человек, привыкший решать проблемы скоростью и натиском. Это был мой метод всегда, с самого детства, с первого карта: вижу цель — не вижу препятствий. На трассе это означало атаковать поребрики там, где другие сбрасывали газ. Вжимать педаль в пол на выходе из поворота, когда соперники еще только начинали разгон. Не оставлять никому ни миллиметра пространства, ни доли секунды времени. В жизни — принимать решения мгновенно и не оглядываться. Контракт? Подписать. Интервью? Дать. Соперница сказала гадость? Ответить в три раза жестче. Без колебаний, сомнений и страха.

Но здесь натиск не работал… Я себя заставляла: «Давай, Регина, вставай. Зайди в боксы и сядь в эту чертову машину! Ты же сильная, ты же «Швейцарская ракета»!». Но от этого хуже становилось. Меня начинало трясти мелкой дрожью только от мысли о том, чтобы выйти из дома и сесть в такси до автодрома. Сердце ускорялось до 180, 190, а то и 200 ударов в минуту, — когда я представляла, как подхожу к боксам. А когда доходило до мысленного образа кокпита — той черной бездны, — меня накрывало полностью. Пот, дрожь, тошнота и невозможность вдохнуть.

Я не хотела, чтобы отец знал. Эта мысль была четче остальных. Ярче, чем страх, боль и стыд. Отец не должен узнать.

Он бы не понял. Для него, для Даниэля Вернера — человека, который построил свою жизнь на асфальте, который прошел путь от механика в заводском гараже до команды в Формуле-2, страх — это роскошь. Слабость, которую не может позволить себе гонщик. Он сам никогда не боялся. Когда у него горел гараж, он вытаскивал машины из огня голыми руками. Когда врачи сказали, что я, возможно, не встану, он сказал: «Встанет». И ни разу не усомнился. Страх — это то, что он презирал в других и в себе. А слабость в нашем мире убивает быстрее, чем перегрузки в 50G.

Спонсоры тем более не поймут. Они платят миллионы не за то, чтобы пилот боялся собственной тени. Они платят за хладнокровие. За стальные нервы. За улыбку на подиуме, которая продает одежду, аксессуары, автомобили. За ту, прежнюю Регину Кейган, которая смотрела в камеру и говорила: «Страх — это топливо, я сжигаю его в моторе». Если они узнают, что теперь страх сжигает меня, — контракт аннулируют в тот же день. И правильно сделают: кому нужен пилот, который не может сесть в машину?

Поэтому спустя два дня бесплодных попыток взять себя в руки я сдалась. Но не отцу, не команде, не спонсорам. Я сдалась себе — признала, что сама не справлюсь. Соврала по телефону, что еду на массаж к легендарному остеопату, который работал еще с пилотами старой школы. И нашла в интернете клинику. Частный кабинет на окраине города, в неприметном офисном здании, с безликой вывеской, которая ничего не говорила случайному прохожему. Без очередей, без регистратуры, где тебя могут узнать, без лишних вопросов. Записываясь, я назвала девичью фамилию матери — Регина Сантони, — и чувствовала себя шпионкой, переходящей линию фронта с фальшивыми документами. Чувство было до тошноты непривычным и унизительным. Я, Регина Кейган, которая никогда ничего не боялась, крадусь по окраине города к психологу, как побитая собака.

Кабинет оказался маленьким и обманчиво светлым. Большое окно выходило на тихий двор с чахлыми деревьями, солнце заливало комнату, но не слепило. Мягкий бежевый диван — не больничная кушетка, а именно диван, с подушками, с пледом, — так и манил провалиться, свернуться калачиком и забыть обо всем. Книжный шкаф с корешками умных книг — Фрейд, Юнг и другие фамилии, которые я не знала, — создавал ощущение, что здесь работают с душой, а не с телом. И дурацкие, на мой взгляд, картинки на стенах с абстрактными разводами — синие, зеленые, фиолетовые кляксы, — наверное, чтобы успокаивать.

Они не успокаивали. Они раздражали. Как и все в этом кабинете.

Психолог — женщина лет сорока, с короткой стрижкой, осветленными концами и усталыми, но внимательными глазами слушала меня молча. Не перебивала, не поддакивала нарочито, не делала пометок в блокноте каждые две секунды. Просто слушала. Смотрела на меня — спокойно, изучающе, но не оценивающе, — и слушала.

А я говорила.

Сбивчиво, зло, проглатывая окончания, перескакивая с одного на другое. С аварии на тестах в Барселоне — на тот ледяной ступор у болида в боксах. С криков на Дэна в реабилитационном центре — на молчание отца по телефону. С запаха жженой резины, который перестал быть наркотиком, — на давление, которое душило меня каждое утро. Говорила о предательстве собственного тела, которое отказалось подчиниться там, у машины. О руках, которые тряслись при виде перчаток. О звуке мотоцикла за окном, от которого я хваталась за подоконник.

Я не плакала. «Гонщики не плачут», — эту мантру я повторяла себе с шестнадцати лет, когда впервые разбила карт на тренировке и отец сказал: «Слезы — для слабых. Ты сильная. Вставай и чини машину». Я не плакала ни когда узнала, что могу не встать. Ни когда падала с ходунков на кафельный пол. Ни когда Дэн рассказал мне о Саше. Ни сейчас.

Но голос срывался на хрип. Я слышала это сама — как он ломается, дрожит, выдает меня с головой.

Когда я замолчала, в комнате повисла тяжелая тишина. Та самая, которой я боялась больше всего. Тишина после того, как глохнет мотор. Тишина, в которой слышно только собственное сердце.

Она не дала мне волшебных таблеток. Не сказала: «Выпейте это — и завтра будете как новенькая, снова сядете за руль и выиграете чемпионат». Она просто кивнула, выдержала паузу — долгую, тягучую, — и задала несколько вопросов. О сне, о еде. О том, снятся ли мне кошмары. Просыпаюсь ли я ночью от собственного крика. Как часто я слышу тот скрежет, когда не сплю.

А потом произнесла вслух то, чего я боялась даже про себя формулировать. Диагноз, который звучал как приговор.

— ПТСР или же посттравматическое стрессовое расстройство…

Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду. Тяжелые, необратимые, оставляющие круги на поверхности.

— Ваша психика, Регина, не сломана, — сказала она мягко, но твердо, без этой противной медицинской сладости, которую я ненавидела. — Она работает именно так, как должна работать в вашей ситуации. Она пытается вас защитить. Вы пережили опыт, который оказался для нее непереносимым — физическая боль, угроза жизни, полная беспомощность. И теперь она выстроила стену вокруг этого опыта. Изолировала его, как… как пожар в отсеке двигателя. Чтобы огонь не перекинулся на все остальное.

Она сделала паузу, давая мне переварить.

— Прямо сейчас главный триггер для вас — гоночная машина и все, что с ней связано. Запах резины и бензина. Вид кокпита. Звук мотора. Даже мысли о возвращении за руль. Ваш мозг связывает эти стимулы с той аварией и запускает реакцию «бей или беги». Вы не можете «бить» — и поэтому ваше тело выбирает «беги». Отсюда паника, дрожь, тошнота. Это не слабость, Регина. Это биология.

Она взяла с журнального столика очки, протерла их краем рукава. Посмотрела на меня — прямо, без жалости, но с пониманием.

— Лучшее лечение на начальном этапе — избегать триггеров. Дайте себе время и отдохните от гонок. Не заставляйте себя смотреть на машину, нюхать резину, слушать рев мотора. Переключитесь на что-то другое. Что угодно: гуляйте, читайте, смотрите кино. Все, что не связано с автоспортом. Психике нужно время, чтобы переработать травму и снизить чувствительность к триггерам. Потом, когда острая фаза пройдет, вы начнете работать с ними постепенно. Шаг за шагом.

«Избегать?»

Я смотрела на нее и, кажется, перестала моргать. Слова застревали где-то на пути от ушей к мозгу, не хотели складываться в смысл. Она предлагала мне избегать гонок? Избегать единственного, что я умею? Единственного, ради чего я просыпалась по утрам последние десять лет? Того, ради чего я заново училась ходить, сгибать колени, стоять на одной ноге с закрытыми глазами и балансировать?

Это не просто работа. Не хобби, которому можно сказать «отдохну до понедельника, потом вернусь». Не профессия, которую можно сменить, как меняют команды. Это… это все, что я есть. Это воздух, которым я дышала с четырнадцати лет, с того самого дня, когда отец усадил меня в старый карт и сказал «газуй». Это моя идентичность. Моя цель. Мой способ доказывать миру — и себе в первую очередь, — что я чего-то стою. Что я не просто дочь механика из Формулы. Что я — Регина Кейган. «Швейцарская ракета». Победительница. Та, что не боится ничего.

А она предлагала мне отказаться от этого. Убежать. Спрятаться.

Я вышла из клиники на ватных ногах. Солнце било в глаза, но мир казался серым и плоским, как старая фотография. Звуки города — шум машин, голоса прохожих, лай собаки — доносились будто сквозь вату. Я стояла на крыльце, сжимая в руке визитку с именем психолога и датой следующего приема, и не знала, куда идти.

В голове пульсировала одна мысль. Тяжелая, вязкая, как отработанное масло, которое сливают из картера после гонки. Если гонки — это триггер. Враг, от которого нужно бежать и прятаться, как от огня. Возвращение за руль — путь в панику, в дрожь, в тошноту, в ту самую черную бездну, из которой я только-только начала выкарабкиваться. А не гонки — это пустота. Зияющая, черная дыра в груди, где раньше была жизнь, адреналин, скорость, смысл. Где же мне теперь искать себя?

Кем я стану, если перестану быть пилотом? Если сниму гоночный комбинезон и повешу его в шкаф навсегда? Если перестану слышать рев мотора по утрам и запах жженой резины перед стартом? Кто я без этого? Что от меня останется? Дочь механика? Инвалид, который научился ходить? Девушка с титановыми штифтами в костях и паническими атаками при виде машины?