Живые не выполняют обещаний

– Наблюдал? Так почему же не бросился помогать?

– Потому что я все равно не смог бы ему помочь, у него уже была финальная стадия агонии. А вот твое появление оказалось куда интереснее…

Джарет резко отстранился и пристально посмотрел на меня.

– Ну, раз ты не помнишь, зачем приходила в первый раз, то я не буду тебя дольше задерживать. Свободна!

В первый раз? Не понимая, о чем он говорит, я молча повернулась и взялась за ручку двери. И тут услышала вдогонку:

– Да, и… Отца привезут в эту субботу. Он будет похоронен в фамильном склепе, здесь, на нашей земле. Ты, как член семьи, должна присутствовать.

Обернувшись, я увидела Джарета стоящим около окна. На меня он уже не смотрел, словно меня там и не было.

* * *

Гарольд Кроуфорд вернулся домой в субботу днем, как и говорил Джарет.

Мы с Линдси сидели на нашем дереве, когда во двор въехали две черные машины. На крыльцо вышла миссис Андерс, кто-то еще из персонала. Все были одеты в черное. Глядя на них, моя подруга съежилась на ветке, обхватив колени, и сдавленно произнесла:

– Они все похожи на черных ворон. Раньше только Джарет, а теперь все-все. Они теперь всегда так будут одеваться, как думаешь? И нас заставят? Мы тогда все станем черными воронами, ага! Ужас…

Я промолчала, но ей и не нужен был мой ответ.

– И зачем его сюда привезли? Это же жуть, как страшно, ага! Он умер, а его обратно в дом вернули…

Мне было грустно и совсем не хотелось слушать бесконечную болтовню Линдси, от которой голова шла кругом.

– Мне надо идти. Я должна набрать цветы для букетов. Ты лучше ступай в нашу комнату и не думай ни о чем плохом…

Она замахала руками:

– Нет, нет, я тут посижу!

Спустившись с дерева, я побрела к садовнику за ножницами, выбрав длинный путь вокруг дома, чтобы не смотреть на машины и на черных людей-ворон на крыльце. Затем отправилась в сад, не зная толком, какие нужны цветы и в каком количестве, поэтому срезала только белые розы и махровый тысячелистник. Задумавшись, вышла к площадке с неработающим фонтаном, и вздрогнула, увидев там Джарета. Он стоял как вкопанный, совершенно не двигался и безотрывно смотрел на дом.

«Он не плачет, потому что взрослый, – подумала я в тот момент. – Но хоть что-то он должен чувствовать?»

Тут он заметил меня.

– Приехали уже?

Я кивнула.

– Это всё для него? – он посмотрел на цветы. – Белые? Интересный выбор. Духовная чистота и святость… Ну-ну. Подходи ближе, не бойся!

Он отвернулся от дома и стал смотреть в другую сторону.

Я стояла рядом с Джаретом и вдыхала горьковато-пыльный аромат мелких белых цветов, похожих на крошечные хризантемы. Потом набралась храбрости, и задала вопрос:

– Мистер Гарольд обещал обо мне заботиться и всегда быть рядом... Почему?

Джарет усмехнулся:

– Он когда-то и мне это обещал… Пока все эти сопливые недоумки не стали для него важнее. Забудь об этом, Николь. Это всё пустые слова. Одно из самых ничтожных обещаний… Зато теперь он точно никуда не денется, да? Будет совсем рядом, как и говорил.

– И всё-таки, почему? – не сдавалась я. – Меня можно было бы отдать в какой-нибудь приют, зачем принимать в семью чужого ребенка?

– Хочешь, чтобы я сказал, какой он был добрый и отзывчивый к чужому несчастью? Что он настолько проникся твоей судьбой, потянулся к тебе всей душой и решил сделать благое дело? Да не был он таким уж альтруистом. Всё гораздо проще: профессиональный интерес, который не позволил ему отдать интересный случай в другие руки. Хотел сам во всём разобраться, решил закончить начатое, а заодно придумал, как тебя использовать, чтобы манипулировать мной.

Джарет даже не смотрел в мою сторону. Засунув руки в карманы брюк и высоко подняв голову, он слегка раскачивался, то приподнимаясь на носках, то снова опускаясь на пятки. Я попыталась проследить его взгляд, и увидела среди деревьев крышу фамильного склепа Кроуфордов. Появилось ощущение, что Джарет разговаривает скорее с отцом, чем со мной. Притихнув, я слушала его откровения, пока еще не понимая, как к ним относиться. Очень не хотелось верить в то, что Гарольд Кроуфорд был чёрствым обманщиком.

– Это у него всегда хорошо получалось – манипулировать всеми подряд ради своей выгоды. И всегда старался найти себе пациентов с интересной историей болезни, чтобы посложнее… Про тебя бы тоже потом книжку написал. Нашел всё-таки, что искал…

Я перестала понимать, о чём он говорит, но решила не раздражать его и не переспрашивать. В тот момент Джарет казался невероятно одиноким и очень злым.

– Ты закончила? – вдруг обратился он ко мне.

Я опешила:

– Что закончила?

– Меня анализировать! – огрызнулся Джарет. – Психолог недоделанный… Цветы стричь закончила?

– Я не знаю, сколько нужно… Может, ещё добавить?

Он мельком взглянул на охапку цветов в моих руках:

– Достаточно, неси их в дом… Иди отсюда, я сказал!

Моя голова сама вжалась в плечи. Съёжившись, я развернулась и побрела через сад обратно к дому. Для меня каждый крик всегда был похож на удар кулаком. Догадывался ли об этом Джарет? Понятия не имею, скорее всего, он просто сорвался. Первый раз за всё это время он на меня рявкнул. Если раньше он сдерживал свои эмоции только из-за отца, то что будет теперь? Сердце бешено колотилось, мысли опережали одна другую, рисуя довольно мрачную картину будущего школы под руководством бессердечного монстра, который начнет на нас орать, а потом и лупить всех, кто скажет или сделает что-нибудь не так.

Я почти дошла до крыльца, когда сзади послышались быстрые шаги по шуршащему гравию дорожки, и голос Джарета меня окликнул:

– Стой!

Он стремительно подлетел ко мне и наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Потом заговорил, чеканя каждое слово:

– Убери это выражение с лица. Ты не жертвенный ягненок! Кто бы и что тебе не говорил, как бы тебя не обижали, никогда не показывай, что ты расстроена. Страх, боль в глазах тоже недопустимы. Иначе – допинают и растопчут. Безразличие – твой козырь, но не тупое, как у овцы, а внимательное, поняла меня?! И гнев не выдавай. Копи его, до подходящего момента… А теперь идём, скоро начнут приезжать соболезнующие. Будет много чужих людей. Держи себя в руках и не рыдай. Считай это испытанием на выдержку. Справишься?

Я неуверенно кивнула и пожала плечами.

– Ещё раз прошу, убери овцу из взгляда. Видеть не могу.

Поморщившись, Джарет выпрямился, открыл дверь и кивком показал мне, что я должна войти первой.

Мы направились в гостиную. У входа в просторную комнату ждала торжественно-печальная миссис Андерс; она забрала у меня цветы, чтобы расставить их в вазы. Джарет спокойно прошёл вглубь и замер около гроба с телом отца. Я медлила. Уже у порога гостиной повис тяжёлый пронзительный запах, с этого дня ставший для меня запахом смерти: смесь горьковато-пыльного аромата цветов с приторно-сладким свечного воска, смолисто-свежего дыма тлеющего ладана и резкой вони бальзамирующей жидкости, через которые пробивалась стойкая кисловато-пряная примесь разложения, забивавшаяся в нос и оседавшая на языке. В голове всё смешалось, перед глазами мелькали картинки из прошлого: как Гарольд Кроуфорд встречает нас с мамой, как улыбается и подмигивает на занятиях, как объясняет результаты моего теста для выбора будущей профессии. И фоном ко всем воспоминаниям звучали слова Джарета, сказанные несколько минут назад в саду: «Всего лишь профессиональный интерес…»

Глава 6. Мёртвая птица

«Буду всегда честно все тебе рассказывать»

Считается, что со временем у художников развивается чуть ли не фотографическая память. Для этого нужно постоянно включать воображение, наблюдать и воспроизводить по памяти сохраненные зрительные образы. Это или дар, который даётся не всем, или часть мастерства, которая нарабатывается благодаря систематическим занятиям. Из всего перечисленного у меня было предостаточно воображения, весьма слабо тренированная наблюдательность, и полное отсутствие систематического рисования по памяти. Чудесного дара я у себя тоже не наблюдала…

Когда-то Гарольд Кроуфорд настоял на том, чтобы я начала учиться живописи хотя бы на дистанционных курсах, но до настоящего профессионала мне было очень далеко. Сама себя я считала «самонедоучкой». По-видимому, из-за этого моя зрительная память меня и подвела. Иначе я сбежала бы ещё на вокзале, как следует присмотревшись к доброжелательной светловолосой девушке, которая ко мне подошла.

А пока я каталась на эмоциональной карусели, и моё настроение мотало из крайности в крайность. Мне бы выдержку Джарета! Но я до неё, наверное, никогда не дорасту…

Цербер на какое-то время от меня отстал, давая возможность спокойно поесть и немного расслабиться. После ужина они с Юджином куда-то ушли, а мы с Холли остались убирать за всеми посуду.

– Вот видишь, ничего страшного не случилось, – ободряюще подмигнула мне она. – Кен отругал нас для профилактики, иногда это даже идёт нам на пользу. Думаю, на самом деле он рад, что столкнулся с таким интересным случаем…

Ну вот, опять! Скоро так и буду представляться всем незнакомым людям при встрече: «Здравствуйте! Я – Интересный Случай! Вас в какой области заинтриговать? Предлагаю на выбор: психиатрия, медицина, живопись или…»

– А чем так интересен мой случай для Кена?

– Ну, как же?! Кен – сотрудник полиции, а тут ты со своими загадками про исчезнувшую подругу. Это как… Как дать собаке-ищейке чью-то вещь и направить на поиск её владельца, понимаешь? Кен возьмет след, будь уверена!

«Лучше бы уж не взял», – подумала я, а вслух сказала:

– Какое-то сравнение с собакой… неуважительное, что ли?

– Да брось! Самое уважительное и самое точное. Кен – лучший во всём!

– Лучше Юджина?

Она опешила.

– Ну нет… Нет, я их не сравниваю, они оба лучшие. Но они – мальчишки, с тобой хоть поговорить можно. Знаешь, чего я хочу?

– Чего?

– Чтобы твоя Линдси подольше не нашлась, извини, конечно. Ты бы тогда у нас задержалась.

Нужно было что-то ответить, но в голове не было ни одной мысли, кроме: «Да, я тоже этого хочу!»

Выжидая, Холли наклонила голову и принялась поднимать и опускать брови, изображая «тот самый» щенячий взгляд, который используют герои разных фильмов, когда что-нибудь просят.

– Послушай, я не понимаю, зачем тебе это надо? Ты про меня совершенно ничего не знаешь. Я только появилась в вашем городе, а вы с братом так охотно привезли меня к себе домой… Ваш Цербер был абсолютно прав: нельзя доверять чужим людям! Я – чужая, да, а вы меня приняли и… В голове не укладывается, почему ты мне веришь?

– Рано или поздно ты всё равно познакомилась бы с нами, – тихо сказала Холли. – А сейчас тебе кто-то должен помочь. Не мы – так другие. Так что успокойся. В нашем городе почти все знают друг друга. К тому же, – она улыбнулась, – ты внушаешь доверие.

– Серьезный аргумент, спасибо… А если вдруг окажется, что всё совсем не так? Что я не та, за кого себя выдаю?

Она посмотрела мне прямо в глаза и уверенно ответила:

– Если это так, значит, у тебя есть на это причины. И тебе тем более нужен кто-то, кому бы ты могла доверять. Хотелось бы мне быть именно таким человеком. В общем, захочешь что-нибудь рассказать, у меня есть свободные уши и рот на замке. А сейчас идем на веранду. Оттуда прекрасно видно закат. Шикарное зрелище!

* * *

Открытая веранда с навесом огибала дом с трёх сторон. Она начиналась от крыльца главного входа, пролегала под большим окном кухни, заворачивала за угол и тянулась вдоль столовой, переходившей в гостиную, снова поворачивала и упиралась в стену гаража сразу за окном комнаты, в которую меня так любезно вселили. Попасть на неё можно было через три двери: переднюю, боковую и заднюю. Боковая оказалась совсем рядом, в гостиной, стоило только протянуть руку и отодвинуть занавеску. Холли убрала в сторону полупрозрачную ткань и распахнула огромные стеклянные створки, впуская в дом прохладный вечерний воздух.

Мне пришлось найти предлог, чтобы забежать к себе, лихорадочно покопаться в сумке и постараться запомнить новую фамилию. В одном из внутренних карманов неожиданно оказалась открытая пачка сигарет и зажигалка. Находка меня озадачила: если это лежит в моей сумке, значит, принадлежит мне. Пока я жила у Кроуфордов, я не курила, это я хорошо помню. Тогда зачем я её купила и, тем более, открыла? И, да, когда мы с настоящей Иланой разговаривали ночью в поезде, у каждой из нас была сигарета в руке. Но сейчас они мне совершенно не нужны, пусть отправляются обратно в потайной карман. А я вернулась обратно к гостеприимной хозяйке.

Холли уже сидела на качелях – широком деревянном диване с мягкими подушками, прикреплённом цепями к балке навеса. Она поджала под себя ноги и откинулась на спинку. Заметив меня, кивком пригласила устроиться рядом.

Я мельком взглянула на сад, который с этой стороны дома оказался больше, чем задний дворик, и увидела среди деревьев белую ажурную беседку, увитую лианами.

– Кассандра! – гордо, хоть и не вслух, напомнила я ехидному внутреннему голосу, который на этот раз смущенно промолчал.

Я присела рядом с Холли, не отрывая взгляда от фантастически красивого неба, которое окрасилось в яркие цвета. Боже, мне срочно нужен мой этюдник!

– Красиво, правда? – девушка была явно довольна произведенным на меня впечатлением. – Тут такое световое шоу почти каждый вечер. Удачная планировка дома и сада, и в итоге ничто не мешает любоваться открытым небом.

– Красиво – не то слово… Потрясающе, да! У тебя есть альбом или большой блокнот, пастель или акварель?

– Зачем? – удивилась она.

– Это обязательно нужно написать!

– Это можно сфотографировать, – снисходительно произнесла Холли, наводя камеру телефона на оранжево-красное с фиолетовыми размывами небо.

– Возьми немного левее, – послышался голос Кена, появившегося в дверном проеме. – Иначе кадр засветишь.

Холли послушалась. Кен подошел ближе и встал за спиной у сестры, чтобы оценить вид на экране телефона, который она всё ещё держала в приподнятых руках.

– Ты готова бросить вызов природе и цифровым технологиям? – с улыбкой обратился он ко мне.

– Природе – нет, технологиям – возможно… А, вообще, у меня даже пальцы заныли, требуют дать им кисти.

– Вон, смотри, наверное, это твой знакомый дрозд! – вдруг подскочила Холли, указывая на тюльпанное дерево. – Ох, у него действительно грудка цвета заката! Невероятно…

– Здесь такие вечера не редкость, – спокойно произнес Кен. – Если так хочется творить, найдём мы тебе завтра всё, что для этого нужно. Вдруг потом окажется, что мы пригрели художника, который затмит Ван Гога или Моне.

Холли перевела на него изумлённый взгляд:

– Кен! Ты меня удивляешь. Никогда не знала, что ты интересуешься живописью и разбираешься в художниках.

– По-твоему, если полицейский, значит, обязательно твердолобый идиот с дубинкой? Не забывай, что я ещё и твой брат, и вообще, хорошо воспитан.

В это время на веранде появился Юджин. Прислушиваясь к разговору, он присел на перила, развернувшись к нам вполоборота. Скользнул взглядом по деревьям и вдруг несколько раз тихо, но продолжительно свистнул, словно подзывая собаку. Неожиданно для всех, дрозд спорхнул с ветки, подлетел к веранде и тоже сел на перила, как будто не замечая никого из нас.

Юджин очень медленно вытянул руку к птице, и та перепрыгнула к нему на пальцы.

Холли открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Кен приложил палец к губам, покачал головой и чуть слышно прошептал:

– Не спугни…

Юджин снова тихонько свистнул. Дрозд немного повертел головой и вдруг ответил ему таким же тихим свистом. Так и оставшись с приоткрытым от удивления ртом и затаив дыхание, Холли снимала на телефон разговор брата с птицей.

Юджин с дроздом пересвистывались ещё пару минут, потом птица резко взмахнула крыльями и улетела.

– Ничего себе! – наконец выдохнула Холли.

– Мы с ним давно знакомы и уже достаточно долго тренируемся, – улыбнулся парень. – Илана, это ведь он прилетал к твоему окну? Он почти ручной, никого не боится. Может, раньше жил у кого-нибудь, а потом случайно вылетел и потерялся?.. Вы тут что-то про художников говорили, я мало что услышал. Мы с Фруктиком поём, а кто у нас тут рисует?

– Илана, – охотно отозвалась Холли и иронично приподняла бровь. – Фруктик?!

– А что, практически манго, – кивнул Юджин. – Пожалуйста, нарисуй нам с Фруктиком рекламный плакат к предстоящим гастролям!

– Болтун! – шутливо отмахнулась его сестра. – Нарисуй лучше меня.

– Это ещё почему? – возмутился Юджин.

– Просто потому, что я красивее тебя.

– Ладно, – подмигнув мне, вмешался Кен, – а я умнее и старше. Сложный выбор, да?

Они смешно заспорили, стали дурачиться, и получалось это у них так естественно, душевно и безобидно, что во мне шевельнулось что-то вроде зависти. Дружная семья, которой у меня никогда не было.

– Есть идея! – воскликнул Юджин. – Илана, нарисуй нас всех, всех троих в одном рисунке!

– Три в одном? Не на одном, я правильно поняла?

– Да, правильно! Что нужно принести?

– Белую бумагу, желательно плотную, простой графитовый карандаш, мягкий или твердо-мягкий, и ластик.

Юджин хмыкнул:

– Вот, пожалуйста, нарвался… Принесу, что найду. Извини, у нас тут даже чертежей никто не чертит, а ты мне про мягкость карандашей говоришь…

Он спрыгнул с перил и умчался в дом. Фруктик вернулся откуда-то на свое тюльпанное дерево и запел.

Пока мы ждали Юджина, Кен устроился в плетёном кресле, вытянув ноги и положив их одна на другую. В отличие от сестры, которая просто наслаждалась тихим вечером, старший брат выглядел немного озабоченным. Он то и дело потирал лоб, прикрывая при этом ладонью глаза. Мне почему-то казалось, что он рассматривает меня сквозь пальцы, и от этого всё больше становилось не по себе. Очень хотелось убежать подальше и спрятаться, но сколько уже можно от всех бегать?

Юджин вернулся с большим блокнотом и принёс несколько карандашей. Выбрав один из них, я занесла руку над чистым белым листом и внимательно посмотрела на своих троих натурщиков.

– Вы понимаете, что очень сильно рискуете? – задала я вопрос, улыбаясь. – Чья-то самооценка может в результате сильно пострадать. Я не профессиональный художник.

– Да ладно тебе, мы же сами напросились, – отмахнулся Юджин, устраиваясь на верхней ступеньке крылечка веранды.

Приглядываясь к каждому из них, я определила те самые черты, которые делали их похожими: высокие, четко очерченные скулы и средний по высоте правильный лоб. Глаза были у всех разные по цвету и по размеру, но с одинаковым небольшим прищуром. Сначала сделала набросок: аккуратные брови домиком от Холли, прямой нос и губы Юджина, а от Кена портрету достался подбородок и очертания нижней челюсти. Потом решила объединить все три шевелюры и получилось что-то вроде короткой стрижки, но с непослушными полудлинными прядями на лбу и вокруг лица…

Как всегда, увлекаясь процессом рисования, я совершенно отстранилась от всего происходящего вокруг. Заканчивала рисунок уже ни на кого не глядя, почти автоматически наносила штрихи и растушевывала пальцами, попирая все правила работы карандашом. Отведя в сторону руку и привычно сдунув с листа возможные мельчайшие частички грифеля, я вынырнула из другого мира и посмотрела на результат. На улице к этому времени уже стемнело, и на веранде включилось освещение.

С портрета на меня смотрел Джарет Кроуфорд. Как будто, отрешившись, я рисовала его по памяти. Именно его, а не своих новых знакомых. По коже пробежал холодок. Почти оцепенев и задержав дыхание, я смогла различить на портрете и брови Холли, и нос Юджина, и нижнюю челюсть Кена. Но на рисунке из них троих получился Джарет. Что это за наваждение?

У меня задрожали руки; карандаш и блокнот с портретом упали на деревянный настил веранды.

– Ты что?! – воскликнула Холли, подавшись вперёд, чтобы поймать мой сомнительный шедевр.

Юджин тоже рванулся за ним, подобрал блокнот, посмотрел на портрет с некоторым недоумением и выдал:

– А интересно! Только кто это?

Кен подошёл к нему и тоже стал рассматривать рисунок.

– Думаю, брат, это мы. Если бы мы были одним человеком, то он выглядел бы именно так.

Прерывисто вздохнув, я постаралась взять себя в руки и через силу выдавила:

– Я же предупреждала, что может не получиться. Я всё-таки самонедоучка…

– Не скажи, выглядит-то вполне реалистично. Напоминает всех троих и кого-то ещё, – пожал плечами Юджин. – Мне нравится…

– Красиво, только странно, – оценила портрет и Холли. – Если ты его слепила из нас, то это Франкенштейн какой-то. Нет, правда красиво. Но странно…

– Повторяешься, сестрёнка, – усмехнулся Кен, протягивая мне блокнот вместе с карандашом. – Сохраню, пожалуй, у себя, можно? Автограф поставишь?

Я машинально накорябала в уголке что-то вроде росписи. Нервная дрожь понемногу проходила, но начала наваливаться усталость. Извинившись, я встала и ушла в свою комнату. Там просто рухнула на кровать и тут же провалилась в сон.

* * *

Ночь прошла без кошмарных сновидений. Утром меня разбудил осторожный стук в дверь. Подняв голову, я увидела, что в комнату заглядывает Холли.

– Ой, прости, я надеялась, что ты уже не спишь! Ты вчера ушла и пропала, я потом заглянула к тебе, но ты так быстро отключилась! Мальчишки уехали, а я могу сегодня остаться с тобой. Кстати, Кен обещал вернуться через пару часов, так что тебе лучше собраться.

– Куда собраться? – не поняла я.

– Поедете вместе к нему на работу. Он сказал, надо объявить твою подругу в розыск, ну, или что-то вроде этого. Завтракать будешь?

Я прикрыла лицо руками, делая вид, что протираю глаза. На самом же деле просто не хотела показывать Холли, насколько меня напугали её слова.

Она тем временем прошла к окну и распахнула тонкие занавески, впуская утренний свет в комнату.

– На этой стороне дома солнце появляется только после обеда, – объясняла она, сосредоточенно разглядывая что-то за окном. – Поэтому в первой половине дня… тут немного темно… Ой!

Холли вскрикнула и прижала ладони к губам.

– Что случилось?!

– Юджин, как же?.. Илана, посмотри!

Я вскочила с кровати и подлетела к ней. Прямо перед окном на веранде лежал дрозд, оранжевой грудкой кверху, с расправленными в разные стороны крыльями и свернутой набок головой.

– Ой, как Юджин расстроится, – причитала Холли. – Это же Фруктик, да?

– Почему ты думаешь, что это он?

– Скорее всего, он. Был бы это кто-то другой, мы бы тогда заметили живого Фруктика где-нибудь рядом… Бедная птица! Надо убрать её, как думаешь? Пока брат не вернулся. Пусть лучше решит, что дрозд улетел, да? Что же с ним произошло? Может, старый уже был?

Я не отрываясь смотрела на мертвую птицу под окном и не знала, что ответить стоявшей рядом расстроенной девушке. Я забыла, когда именно накануне закрывала занавески, или просто не придала этому значения? И не понимала, почему дрозд умер именно под окном моей комнаты, как будто в огромном саду не нашлось другого места. Как будто он здесь для того, чтобы я вспомнила… Вспомнила про другую мертвую птичку. Птичку по имени Линдси.

* * *

Через неделю после похорон мистера Гарольда Джарет собрал весь персонал и всех воспитанников в библиотеке. Говорил что-то умное и важное о результатах работы своего отца, о том, что доведёт начатое им дело до конца и о том, что никого не выгоняет, но желающие могут уйти сами. Новых детей он решил больше не принимать, а из присутствующих, по его мнению, половину можно отправлять домой. Насколько я помню, никто из персонала тогда не уволился, несмотря на гнетущую обстановку, надолго воцарившуюся в особняке.

«Жуткая жуть» проявляла себя гораздо чаще. Если раньше она выползала из стен только по ночам, да и то во время сильной непогоды, то теперь мы чувствовали её присутствие в доме даже днем. Может быть, не до такой степени, не до головных болей и тошноты, но мурашки и кратковременные приступы паники становились пугающе постоянными.

Среди тех детей, которых Джарет оставил, был и повзрослевший щуплый белобрысый Шон-Травинка, как прозвала его Линдси.

– Он качается на ветру, как травинка, ага, – кивала она, глядя на него. – Такой худой и лёгкий, на него дунешь – и он улетит, точно! Буду ему свои плюшки с мокрицами отдавать, пусть отъедается.

Шон тоже изменился благодаря мистеру Гарольду. Он уже не был таким постоянно задумчиво-забывчивым, как в первый год обучения. Кроуфорду-старшему удалось вытащить его из скорлупы, и теперь он мог почти нормально со всеми общаться. Иногда он всё-таки уходил в себя, но уже не так заметно и ненадолго.

Линдси решила его опекать и старательно таскала ему свои любимые лакомства. Её трогательная забота о Шоне вскоре стала заметна всем, но никто не подшучивал над их доброй и нежной привязанностью друг к другу. Птичка и Травинка, они всё больше времени проводили вместе: засиживались в библиотеке или гуляли вокруг дома, опасаясь уходить далеко в сад. Линдси считала, что там они могут заблудиться и встретить дух мистера Гарольда, а это напугало бы их обоих.