Тихий город. Критика из подполья

Но главное – со Свидригайловым ушла для Раскольникова (и из спектакля!) сама Смерть, и не столько ее неизбежность, сколько самый соблазн ее, возможность интимной с нею близости. Оставались лужины, однако самого Петра Петровича (Виктор Дьяченко), крохотного оптимиста, попытавшегося женитьбою на Дуне Раскольниковой как-то приукрасить свою невзрачность, аккуратность, умеренность, и след простыл; его больше как бы не существовало в реальности, откуда его выпихнул сам Раскольников вместе с другом своим Разумихиным.

…Как раз о Разумихине Дмитрии Порфирьиче имеет смысл сказать особо и напоследок. Он, кажется, впервые наконец сыгран крупно – и замечательно – Александром Строевым. Впервые он занял подобающее ему место рядом с Раскольниковым, в полном соответствии с романом, как своеобразное alter ego Раскольникова. Разумихин ведь неслучайно и в романе так быстро, почти молниеносно, становится как бы членом семьи Раскольникова, которую тот разрушил своим преступлением. В романе Раскольников кидается к Разумихину первым и сразу убегает от него как от призрака своей совести. Но без такого Разумихина, по Достоевскому, любой Раскольников, и тот, что в романе, и сегодняшний, Латышева, – не выдержит, непременно задохнется, ибо в этом Разумихине – воздух и есть… Воздух – нечто совершенно необходимое, но это как бы и пустота. Она также есть в Разумихине. По Анненскому, Разумихин – образ, не имеющий собственной жизни, добродетели; «собственная» – вся у Раскольниковых, но мы знаем, во что она порою обходится…

Строев очень тонко, как будто исподволь, раскрывает нам своего Разумихина, который у него не только символ (как, отчасти, у самого Достоевского), но все-таки – человек. Этот Разумихин появляется на сцене как взрыв, но в его энергии, слишком уж восторженной, что-то не от мира сего (что, кстати, и тянет его именно к Раскольникову), он даже отчасти литературен, едва ли не пародиен в своем бурлеске: нечто среднее между мушкетером и Дон Кихотом. Но когда он умывает, бреет, одевает Раскольникова, он оказывается способным, хотя бы и отчасти, открыть нам смысл того, что произошло с его другом: помните? – «Нет, на этаких людях видно не тело, а бронза». Мы же видим именно тело, и оно столь же хрупко и так же трепещет, как у других… Но Разумихин ведет игру дальше, облачая Раскольникова, ставя его на табурет, как на постамент, – он юмористически, хотя и без всякой задней мысли (таковых у него не бывает) выставляет на всеобщее обозрение «идею» своего друга, при этом комический эффект в спектакле оказался усилен неожиданным появлением Лужина, застывшего в изумлении: который – Раскольников? И как его созерцать? Разумихин же пытается соединить Раскольникова с матерью и сестрой, на короткий момент ему это почти удается (одна из самых трогательных в спектакле сцен: семейный уже стол, в центре которого – опять-таки как бы без задней мысли – помещен Разумихин, разворачивающий перед изумленными, окрыленными, осчастливленными вдруг женщинами и даже перед забывшимся ненадолго Раскольниковым план будущей жизни, конца которой, по Разумихину, и вообще не предвидится…). Для него нет и не может быть никакого конца, не существует чего-то непоправимого, кроме разве только того, что уже совершил Раскольников… Верить в это – относительно Раскольникова – для Разумихина почти невозможно, отчасти поэтому гениальный юморист Достоевский сделал его родственником именно Порфирия.

В спектакле Разумихин противостоит своему «поконченому» родственнику, так же как Свидригайлову с его привидениями; он всеми силами противостоит смерти, ужасу, хаосу и тоске, всей паутине жизни, всем призракам и шутам, которые толпятся вокруг его друга Раскольникова или затаились в душе самого Раскольникова. Цель Разумихина одна – спасти друга, вывести из оцепенения и болезни, ни причин, ни смысла которых ему не дано понять. Выходит так, что он противостоит и самому Раскольникову и поэтому впервые оказывается в центре действия (снова повторяю: в полном согласии с Достоевским), и это воплощено в спектакле с юмором и нежностью, слишком (может, только для меня) исключительными и неожиданными…

Да и в самом Разумихине из спектакля немало неожиданного. Ну кто бы мог подумать, что Дмитрий Порфирьич так музыкален? Но мы вдруг видим полупьяного, растерзанного Разумихина, который о чем-то догадался или просто отчаялся спасти своего друга и впал от этого во грех уныния: в ногах его виолончель, на которой он выводит мелодию «Сентиментального вальса», и делает это, я бы сказал (опять чужими словами), с каким-то диким совершенством, если не с остервенением, сквозь слезы былого восхищения Раскольниковым, прежней к нему нежности и дружбы, но и с подступающим к горлу тихим каким-то бешенством. Опять-таки: настоящий Достоевский! И здесь, пожалуй, кульминация спектакля: так все перепуталось, так смешались все начала и концы – в пылу остановившейся жизни, когда кажется, что все покончено разом и изменить ничего нельзя! И еще кажется, что Разумихин навсегда останется только пьян и растерзан, что пропадет в каком-то лохматом тумане, в котором и струна уже не звенит – скрежещет…