Измена

Он печатал постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Слова складывались в казенные, бездушные фразы: «Матросов С.П., находясь в состоянии алкогольного опьянения, управляя транспортным средством, нарушил правила дорожного движения, совершил наезд на пешехода...». Чернов перечитал написанное и вздохнул. Сухие строки не передавали всей тяжести того, что случилось ранее. Девушка в реанимации. Чиновник, сломавший себе карьеру и жизнь за один день. Серьга, найденная под диваном, которая до сих пор лежала у него в кармане рубашки, в маленьком конверте. Он с утра хотел положить её в сейф, но закрутился и забыл.

Внезапно дверь с треском распахнулась, даже не скрипнув – Карнаухова всегда входила так, будто штурмовала крепость. Оксана Карнаухова, его коллега, следователь по особо важным делам, была женщиной лет тридцати пяти, энергичной, резкой в движениях и словах, с короткой стрижкой и вечно серьёзным лицом.

– У меня бумага кончилась, – заявила она с порога, даже не поздоровавшись. – Дай несколько листочков.

Чернов поднял глаза от монитора, поморщился. Карнаухова всегда брала его бумагу, его скрепки, его степлер. Возвращала редко. Он недовольно пробурчал, старательно изображая раздражение, хотя на самом деле относился к коллеге с уважением:

– На вас всех не напасёшься. Вон пачка лежит, возьми.

Он кивнул на стопку чистой бумаги, которая лежала на шкафу, придавленная тяжелым фолиантом Уголовно-процессуального кодекса. Карнаухова проворно сняла пачку, отломила половину, даже не спрашивая, и уже повернулась к выходу, когда Чернов вдруг вспомнил про серёжку.

– Ну-ка, подожди, – окликнул он.

Она остановилась, вскинув бровь. Чернов полез в карман рубашки, достал маленький бумажный конверт, развернул его и вытряхнул на ладонь серёжку. Золотой кружок с нежно-зеленым камнем блеснул и заиграл гранями, переливаясь холодным, изумрудным огнем.

– Как тебе такая вещь? – спросил он, протягивая серёжку.

Карнаухова подошла, взяла украшение двумя пальцами, как ювелир на экспертизе. Поднесла к глазам, повертела. Ее лицо, обычно суровое, расслабилось, в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – уважение к качеству, к мастерству, к чистоте камня.

– Камень – чистый изумруд, – вынесла она вердикт через полминуты. – Ценная вещь. Стоит не меньше миллиона. Мне бы такие, – добавила она с мечтательным вздохом, который так не вязался с ее деловитой внешностью.

Чернов усмехнулся. Он знал, что позволить себе изумруды за миллион она, конечно, не могла.

– Тебе остаётся только богатого любовника найти.

– Откуда у тебя? — спросила она, возвращая серёжку.

– При обыске нашёл, – ответил Чернов, пряча украшение обратно в конверт. – У жены Матросова, того самого, замглавы города.

Карнаухова понимающе кивнула. Она уже слышала это дело – слухи по отделу разлетаются быстро.

– И что с ней? – спросила она. – С женщиной, которую сбили.

– В реанимации. Пока не приходила в себя.

– Работай, бездельник.

Карнаухова скривила ему рожицу и вышла, притворив дверь, но неплотно – та осталась чуть приоткрытой, и в щель проникал шум из коридора: шаги, голоса, стук дверных ручек.

Чернов не успел вернуться к компьютеру, как дверь снова распахнулась, на этот раз с гораздо большей силой. В кабинет ворвался адвокат Редькин – крупный мужчина лет пятидесяти, с пронзительными глазами и лицом, которое одновременно могло быть и хитрым, и добродушным.

– Привет, дружище! – заговорил он с порога, громогласно, с раскатистым «р», каким говорят люди, привыкшие быть в центре внимания.

Он прошёл к столу, положил на стул свой дорогой кожаный портфель, щёлкнул замками и с торжественным видом извлёк оттуда бутылку армянского коньяка. Тёмное стекло, золотая этикетка, сургучная печать – всё говорило о том, что напиток не из ближайшего супермаркета, а с хорошей выдержкой.

– Заметил, что ты приуныл, – сказал Редькин, ставя бутылку на стол. – Нужно поднимать боевой дух. Если предложишь кофе, то я сильно отказываться не буду.

Чернов усмехнулся. С этим адвокатом они работали не первый год, и между ними сложились странные, почти приятельские отношения. Редькин защищал тех, кого Чернов обвинял, но делал это без глупого упрямства, без попыток обмануть следствие, а по-деловому: искал компромиссы, смягчающие обстоятельства, договаривался о сделках. За это Чернов его ценил.

– Давай, – сказал следователь, вставая из кресла. – Я сам ещё с утра не пил. Пойду воды налью.

Он вышел в коридор, где стоял кулер, наполнил старую, закопченную турку водой, насыпал кофе – хорошего, молотого, который хранил для особых случаев. Редькин заслуживал хорошего кофе. Через пять минут турка закипела, коричневая пенка поднялась шапкой, и по кабинету разлился густой, терпкий аромат свежесваренного кофе.

Редькин не стал ждать, пока кофе остынет. Он плеснул в свою кружку щедрую порцию коньяка – половину чашки, не меньше и долил кофе. Резкий, сладковато-пряный запах коньяка смешался с кофейным, заполнив кабинет настолько плотно, что можно было резать ножом. Чернов последовал его примеру, но гораздо скромнее.

– Я готов работать, – сказал Редькин, сделав большой, почти хирургический глоток. Он даже не поморщился от крепости. – Когда его привезут?

– Уже везут, – ответил следователь, отодвигая клавиатуру и поворачиваясь к адвокату. – План действий такой.

Он говорил спокойно, деловито, как и подобает человеку, который уже всё продумал на три хода вперед. Редькин слушал внимательно, постукивая пальцем по кружке.

– Я предъявляю обвинение по части второй, – продолжил Чернов. – Он признаёт вину в полном объеме, в содеянном полностью раскаивается. От дачи показаний может отказаться – это его право, мне без разницы. Всё равно доказательств полно.

Он сделал паузу, хитро улыбнулся – той особенной улыбкой, которая означала, что сейчас он предложит что-то выгодное для обеих сторон.

– Тогда арестовывать его не буду, – закончил Чернов. – Везём его в суд и просим избрать меру пресечения в виде домашнего ареста. Такой вариант сторону защиты устраивает?

Редькин просиял. Его лицо, обычно хитровато-скептическое, расплылось в довольной улыбке.

– Не то слово! – воскликнул он. – Я с ним перед допросом побеседую, он всё подпишет. Дома сидеть гораздо лучше, чем в камере, – добавил он с таким видом, будто сам испытал оба варианта.

– Ну вот и чудненько, – сказал Чернов, довольный тем, что дело ложится в нужное русло, без лишних судебных баталий, без жалоб и скандалов. Он отпил из кружки добрый глоток. – Что-то я с коньячком поскромничал.

– Как скажете, господин следователь, – с издевательской торжественностью произнес Редькин, взял бутылку и щедро плеснул Чернову в кружку из бутылки. – Как говорится, когда пьёшь, нужно знать меру. Иначе рискуешь выпить меньше.

Запах коньяка стал ещё плотнее, даже в носу защипало. Чернов отставил кружку – он не собирался пьянеть до приезда подследственного, но сразу оценил жест. Редькин умел быть щедрым, когда это было нужно.

– Я пока сейчас звякну его жене, – сказал адвокат, доставая телефон. – Сообщу радостные новости. Надо же сообщить, что я договорился со следствием и его арестовывать не будут.

Чернов усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Кресло привычно скрипнуло.

– Можно будет премию попросить, – пошутил он. – За оказание качественных юридических услуг.

Редькин набрал номер и, дожидаясь ответа, бросил через плечо:

– Тут такая семейка, что снега у них зимой не выпросишь.

Чернов знал, о чём он говорит. Состоятельные клиенты всегда скупы на гонорары – они платят ровно столько, сколько должны по договору, ни копейкой больше. Но адвокаты не бедствуют и на этом. Редькин что-то тихо говорил в трубку, кивал, хмыкал, закончил коротким «до встречи» и убрал телефон.

– Успокоилась? – спросил Чернов.

– Относительно, – ответил адвокат. – Не хочет разговаривать, наверное, не в настроении.

В этот момент за дверью послышались шаги – тяжёлые, вперемежку со звяканьем металла. Конвой. Чернов поднялся, одёрнул пиджак. Редькин тоже встал, поправил галстук. Дверь открылась, и в кабинет вошли двое конвоиров в форме. Между ними – мужчина в наручниках. Тот самый Сергей Петрович Матросов, заместитель главы администрации Барнаула. Человек, которого ещё два дня назад встречали с почтением в коридорах власти, а сейчас – в мятой спортивной куртке, дешевых трениках и сланцах на босу ногу. Лицо его было бледным, небритым, с синими кругами под глазами. Взгляд – потухший, пустой, устремленный в пол. Он похудел за эти дни, осунулся, будто из него выкачали все жизненные силы.

Чернов смотрел на него и чувствовал странную смесь жалости и презрения. Этот человек сидел в камере, спал на жесткой койке, пил из общей кружки. А сегодня отправится в свою элитную квартиру, под домашний арест, к жене, к телевизору, к тёплой постели. И будет гулять по своему району — в пределах, разрешенных браслетом. В то время как девушка в реанимации все ещё не пришла в сознание.

Но это была не его, Чернова, забота. Его забота это закон, бумаги, формальности. И сделка, на которую он пошел с Редькиным.

– Здравствуйте, господин Матросов, – сказал Чернов, отставляя кружку с коньячным кофе в сторону, подальше от глаз подследственного. – Очень приятно с вами познакомиться.

Матросов поднял глаза. В них мелькнул страх. Чернов жестом указал Матросову на стул напротив, а конвоирам на место у двери.

– Присаживайтесь, – сказал он. – Начнём нашу работу.

– Алексей Владимирович, – вмешался адвокат. – Мне сначала нужно побеседовать с моим клиентом.

- Конечно, можете выйти в коридор, там поговорите.

Редькин и Матросов вышли в коридор и недолго побеседовали. Затем они вернулись в кабинет и Матросов с довольной улыбкой кивнул головой:

– Я согласен.

– Ну и чудненько, не будем тогда отвлекаться…..

…..

Альбина лежала на кровати, уставившись в потолок. За окном уже начало темнеть и комнату наполнял только свет заходящего солнца, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. В квартире было тихо, слышно было, как тикают часы на стене в гостиной, как где-то в трубах журчит вода, как собственное сердце бьётся молотками в висках, словно хочет выскочить наружу.

Она лежала на боку, подтянув колени к животу, как зародыш. Халат сбился, оголяя плечо, но ей было не до того. Телефон валялся на тумбочке, экран погас. Последний раз она смотрела на него час назад – никаких известий. Ни от адвоката, ни от следователя. Только короткая эсэмэска от подруги: «Как ты? Держись».

Держись. Легко сказать.

Перед глазами снова и снова вставала картина. Та фотография. Сергей стоит в кругу коллег, бокал в руке, дежурная улыбка. А рядом – она. Василиса. Молодая, красивая, с этими проклятыми серьгами в ушах. Такими же, как та, что выкатилась из-под дивана. Альбина слышала это имя много раз – Василиса. Работник бухгалтерии, «мой ценный сотрудник», как называл её Сергей. Альбина никогда не ревновала, считала себя выше этого. Она была женой чиновника, она знала, что вокруг мужа всегда будут молодые, красивые, наглые. Но она всегда верила, что он – нет, не такой. Он порядочный, он хороший семьянин.

Как же она ошибалась.

Эта серьга из-под дивана, как маленькое золотое доказательство всей её глупости. Она лежала там, в пыли, под мебелью, где они с Сергеем, бывало, любили друг друга. Или нет, где он любил другую. Приводил сюда, в их спальню, на их кровать, пока её не было дома. Боже, сколько раз это было? Когда? Зачем? Какая мразь!

Она закрыла глаза, но ресницы не удержали слёз. Тёплые, солёные капли потекли по щекам, скатились на подушку, оставляя мокрые пятна. Она не вытирала их. Пусть текут. Всё равно никто не видит.

Мысли кружились, как осенние листья в ветреном дворе. Что делать? Устроить скандал? Молчать, сделав вид, что ничего не знает? Уйти? Остаться? Она не знала. Ей было сорок два года. За спиной — двадцать лет брака, дочь, которая уже взрослая и живёт в Лондоне. Вся жизнь была вложена в него, в Сергея, в его карьеру. Она стояла за ним, как за каменной стеной. А стена оказалась картонной.

Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Белый, с лепниной по краям, которую она сама выбирала в дорогом салоне. Сколько сил, сколько денег ушло на этот ремонт. А теперь кажется, что всё это фальшивые декорации.

Мысль об этой проклятой серёжке была невыносима. Пока она отдыхала на Мальдивах этот урод развлекался с этой шалавой. Так нагло ей изменять. В своей квартире. Как теперь поступить? Она чувствовала себя прескверно. Сейчас он вернётся домой. Лучше бы сидел в тюрьме. Зря она адвоката нанимала.

Альбина протянула руку, взяла телефон. Экран ослепил яркостью, она прищурилась, подождала, пока глаза привыкнут. Набрала хорошо знакомый номер. Гудки. Один, второй, третий. Наконец – щелчок, и знакомый, с хрипотцой голос:

– Алло.

– Валера, ты можешь говорить?

– Я дома, что вы хотели? – послышался приглушенный мужской голос, в котором слышалось удивление и лёгкая тревога.

Альбина поняла, что он не может говорить.

– Нам нужно завтра встретиться, – прошептала она. – Я тебе утром наберу.

– До свиданья.

Он отключился. Альбина убрала телефон, почувствовав странную смесь облегчения и горечи. Завтра обязательно нужно всё обговорить.

Она встала с кровати, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя: опухшее лицо, красные глаза, размазанная косметика. Гнев кипел в ней как в адском котле. Она умылась холодной водой, привела глаза в порядок, накинула халат. Надо было ждать мужа.

И дверной замок щёлкнул именно в этот момент.

Альбина замерла. Сердце пропустило удар. Она услышала звук открывающейся входной двери, шаги в прихожей, тяжелый вздох. Матросов вернулся.

Она медленно вышла из спальни в коридор. Матросов стоял в прихожей, снимая мятую спортивную куртку. Он был бледен, небрит, под глазами залегли синие круги. От него пахло казённым мылом, железом и какой-то тоской. На щиколотке – электронный браслет. Приспособление для домашнего ареста.

Их глаза встретились.

– Здравствуй, дорогая моя, – сказал он, улыбаясь во весь рот. – Жрать хочу, как голодный волк. Тюремная баланда мне в рот не лезла.

Альбина не ответила. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с ледяным спокойствием. Любви в этом взгляде не было. Была только ненависть – глубокая, выжженная, как земля после пожара.

– Как прошёл допрос? – спросила она сухо, не предлагая ему разуться или пройти.

Матросов вздохнул, стянул сланцы, прошлёпал в носках в гостиную. Альбина двинулась за ним, как тень.

– Ничего страшного, – ответил он, опускаясь в кресло. Кресло скрипнуло под его весом. – Признал вину. Смысла тупить не было. Следователь обещал не арестовывать и ограничиться домашним арестом. Адвокат хороший, договорился.

– Договорился? – переспросила Альбина с иронией. – О чём? О том, сколько заплатить, чтобы не сидеть?

Матросов поднял на неё глаза.

– Бабки есть. Сейчас какое-то время пройдёт, немного всё успокоится и надо будет с этой девкой договорится. Дадим ей денег, в суде примиримся.

– А что с работой? — спросила Альбина, садясь на диван напротив. Её голос был спокойным, даже ласковым, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Тебя же могут выгнать.

– Не выгонят. У меня же неосторожное преступление. Это же не коррупция, – захохотал он. – Там люди понимающие.

– Понимающие? – перебила Альбина. – Ты сбил человека на переходе, бухой. Какая работа? Тебя вышвырнут, как нашкодившего кота.

Матросов не ожидал такого натиска – она всегда была раньше покладистой, терпеливой, понимающей. Сегодня он увидел другую женщину.

– Альбина, давай не сейчас, – потребовал он. – Это не твоё дело, вообще. Я сам всё решу. Я так устал. В камере было жёстко.

– Не сейчас? – её голос стал громче. – А когда? Когда ты уже сядешь? Или когда мы всё потеряем?

– Хватит ныть, – потребовал он властным голосом. – –Не до тебя сейчас.

Она замолчала, взяла себя в руки. Ей нужно было узнать главное.

– Расскажи, как было, – приказала она тоном, не терпящим возражений. – Всё. С самого начала.

Матросов провёл рукой по лицу, потёр щетину.

– День рождения был, – начал он медленно, будто вытаскивая из себя каждое слово. – Я на работе начал отмечать. Поехал уже домой, а она выскочила на переход. Я не успел затормозить. Всё.

Матросов молчал. Альбина смотрела на него и чувствовала, как ненависть разгорается в груди, как пламя. Но она не могла выложить всё сразу. Ей нужно было проверить главное.

– Не мог до вечера потерпеть, надо было успеть нажраться.

– Ладно, хватит тебе, - отмахнулся Матросов. – С работы тебе звонили?

– Многие, – ответила она, не глядя на мужа. – Начальник звонил, прокурор, другие. Говорили, что помогут, чем смогут. – Василиса твоя звонила, – ехидно сказала Альбина, и голос её стал сладким, приторным, как сироп.

Матросов вздрогнул. Едва заметно, но Альбина заметила. Её сердце кольнуло – в этот раз не болью, а злорадством.

– Василиса? – переспросил он, слишком быстро покрываясь холодным потом. – А что она спрашивала?

– Интересовалась как ты там, – улыбнулась Альбина. – Как мило. Переживает за тебя.

Матросов нахмурился, посмотрел на неё и вдруг понял. Понял с ужасающей ясностью, которая бывает только в самые страшные минуты жизни. Она знает. Она узнала.

Он вспомнил разговор с Василисой в последний день своей работы. Они сидели в его кабинете, пили кофе после всех поздравлений, и она спрашивала про потерянную серёжку.

– Серёжку потеряла, – расстраивалась она. — Одну. Твой подарок. У тебя дома она могла остаться?

– Я вроде нигде не видел. Ты когда уезжала не помнишь что ли была она или нет?

– Не помню, коньяка много выпила.

– Если у меня дома валяется, то жена спалить нас сможет, – недовольно сказал он. – А ты в другом месте могла потерять?

– Наверно могла.

– Будем надеяться, что найдётся, – успокоил он её тогда.

Матросов похолодел. Он понял, что значит этот ледяной взгляд жены, этот приторный голос, этот разговор про Василису. Она всё знает. Вопрос только — как долго и что собирается делать.

– Альбина, – начал он, и голос его дрогнул. – Что пожрать есть?

Альбина посмотрела на него с таким видом, будто он попросил у неё луну с неба.

– У меня голова болит, – ответила она ледяным тоном. – И вообще, я не твоя кухарка. Закажи доставку. Телефон вон, на тумбочке.

Матросов тяжело вздохнул, потянулся за телефоном.

– Деньги на карте есть? – спросил он.

– Должны быть, – ответила Альбина. – Если счета ещё не арестовали.

Он взял её телефон, начал листать приложения. Альбина стояла и смотрела на него. Ей хотелось подойти и ударить. Но она сдержалась. Не сейчас. Всему своё время.

– Я ложусь спать, – сказала она и направилась в спальню.

– Альбина, – окликнул он.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Прости меня, – сказал он тихо, почти неслышно.

Она не ответила. Зашла в спальню, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней лбом. Слёзы снова хлынули, но это были уже не слёзы обиды. Это были слёзы ярости.

Она села на кровать, обхватила колени руками, начала раскачиваться. В голове созревал план. Не мести – нет. Чего-то более хитрого, более подлого. Такого, чтобы он пожалел о том, что родился на свет.

Она выключила свет, легла на самый край кровати, отвернувшись к стене. В гостиной всё ещё горел свет – Матросов ждал доставку. Она слышала, как он ходит по комнате, как звонит кому-то по телефону, как говорит тихо, виновато. Но это её больше не касалось.

Сергей Петрович Матросов, заместитель главы администрации города, был жив. Но для неё он умер – в тот момент, когда серьга с изумрудом выкатилась из-под дивана.

Альбина закрыла глаза и начала мечтать о том дне, когда она сможет отомстить за измену. Это будет сладкая месть. Не быстрая, но от того ещё более сладкая.

Глава 3

Хмурое майское утро опустилось на город, словно тяжёлое мокрое одеяло. Небо затянули свинцовые тучи, из которых с монотонной обречённостью лил мелкий, но настойчивый дождь. Капли барабанили по асфальту, собираясь в лужи, которые зеркально отражали серую мглу и торопливые силуэты пешеходов. Люди, ссутулившись и пряча лица под капюшонами и зонтами, спешили по своим делам – кто-то на работу, кто-то домой, кто-то просто прочь от этой промозглой сырости, пробирающей до костей.

На небольшой парковке у продуктового магазина с вывеской «Мария Ра» стоял чёрный кроссовер «Хёндэ Санта Фе». Машина казалась чужеродным пятном в этом унылом пейзаже: её лакированные бока блестели под дождём, а мощные колёса уверенно попирали мокрый асфальт. Внутри, в кожаном водительском кресле, откинувшись на спинку, сидел мужчина. Ему было около тридцати пяти, и вся его внешность казалась нарочито небрежной, словно он хотел выделиться из толпы стандартных менеджеров средней руки. Длинные, чуть вьющиеся волосы, собранные в низкий хвост, тронула первая седина, а короткую русую бороду обрамляли тонкие губы, сжатые в напряжённую линию. Но больше всего запоминались глаза – беспокойные, бегающие, словно он постоянно ожидал удара или искал пути к отступлению.

Он смотрел не на дорогу и не на магазинную витрину. Его взгляд был устремлён на лобовое стекло, по которому стекали прозрачные струйки дождя. Они извивались, сталкивались, разбегались – и в этом бесконечном движении было что-то гипнотическое, почти медитативное. Но мысли Валерия витали далеко не в спокойной дали.

Рядом с ним, на пассажирском сиденье, застыла Альбина, сжимая на коленях кожаную сумочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она не смотрела на Валерия. Она смотрела в одну точку перед собой, туда же, куда и он, но видела не дождь. Она видела нечто другое, то, что жгло её изнутри.

– Я с ним больше жить не буду, – голос Альбины прозвучал резко, как удар хлыста. Он разорвал тишину салона, нарушаемую лишь размеренным шёпотом дождевых капель.

Валерий вздрогнул, но вида не подал. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё, стараясь, чтобы его собственный голос звучал как можно более рассудительно и спокойно. Ему казалось, что он – тот самый голос разума, который сейчас жизненно необходим.

– Я считаю, что торопиться не надо, – ответил он, делая паузу между словами, словно взвешивая каждое.

В ответ Альбина всем телом сделала глубокий, судорожный вдох, будто пыталась заглотить воздух, которого ей катастрофически не хватало. Она выдохнула, и этот выдох получился дрожащим, почти стонущим. Её глаза наполнились слезами, но она с яростным усилием заставила себя не разрыдаться. Слёзы душили, подступали к горлу комком, но Альбина привыкла контролировать себя. Она заговорила снова, и теперь каждое её слово было отточено, как лезвие.

– Я уже всё решила. Окончательно и бесповоротно. Изменить мне... таким наглым образом! – при этих словах её красивое лицо исказила такая гримаса ненависти, что Валерий невольно отпрянул. – С какой-то шалавой! Как такое вообще можно простить? Как можно смотреть на его лицо после этого?

Она не спрашивала – она утверждала. Пальцы её ещё сильнее впились в сумку.

Валерий сделал осторожную попытку возразить. Он знал, что ходит по тонкому льду, но чувствовал себя обязанным хотя бы попробовать.

– Возможно, ты ошибаешься? – сказал он, и его голос прозвучал неуверенно, даже жалко на фоне её кипящей ярости. – Может быть, никакой измены и не было? Совпадение? Дурацкое стечение обстоятельств?

Альбина резко повернула к нему голову. Её глаза, красные от невыплаканных слёз, метнули молнии.

– Я точно знаю, – сказала она, и голос её задрожал от сдерживаемых эмоций. – Не просто знаю, я чувствую это каждой клеткой. Никакой ошибки быть не может. Сердцем чувствую, Валера. Я всё это время, дура, не замечала, а теперь... теперь всё встало на свои места. Та серьга под диваном, его вечные отговорки, что он устал... Всё сходится.

Она замолчала, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон.

Валерий понял, что спорить бесполезно, но попытался сменить тактику. Он перешёл на тон, не терпящий возражений – тон старшего брата или наставника, который видит ситуацию со стороны.

– Альбина, послушай меня внимательно, – сказал он, подавшись корпусом к ней поближе. – Ты сейчас на нервах. Это факт. И именно поэтому ты можешь наделать глупостей, о которых потом пожалеешь. Тебе нужно успокоиться. Взять себя в руки.

Это были самые неподходящие слова, которые он мог выбрать.

– Как я могу успокоиться?! – её голос сорвался на крик, истеричный, почти животный. Стекло автомобиля задрожало от звука. – Он приводил её в наш дом! В нашу спальню! На нашу кровать! Ты понимаешь это, Валера? На нашу кровать, где я с ним сплю, где мы... – её голос пресёкся, и она сглотнула комок. – Он изменял мне с ней, а я, дура, ничего не замечала! Готовила ему ужины, стирала его рубашки, ждала из командировок!