Сага о странной любви, или Альтер эго

Она вскочила, распахнула дверь.

— Уже поговорила, дочка? Кто это был? — отец отвлёкся от экрана телевизора.

— Да, так, по делу. Должны ещё позвонить.

— А ты почему такая красная? Не заболела? Померь температуру.

— Нет, папа, всё хорошо. Мама где?

— С Геркой опять куда-то рванули. Бесполезным делом заняты. Мать совсем с катушек слетела — отец махнул рукой и вернулся к новостям.

— Папа, не волнуйся, отдыхай! Пусть делают, что хотят.

— Да, я уже пойду спать. Устал.

Лиза бросилась на кухню, налила стакан воды из-под крана. Осушила пахнущее хлоркой содержимое одним глотком, вернулась в комнату. Села напротив телефона и замерла в ожидании. В ожидании голоса, который свёл её с ума. Голоса, который не давал покоя уже больше месяца. Она почти перестала верить, что вновь услышит этот бархатный, низкий альт, своё имя, слетающее с его губ так просто и тепло. Время казалось бесконечным. Его привкус был горьким, вызывал жажду, но Лиза боялась отвлечься даже на миг. Во рту пересохло до предела. И она рискнула. Семимильными шагами ринулась на кухню. Из спальни выглянул отец.

— Что случилось? Ты что так топаешь, словно обезумевшая лошадь!

— Папа, отдыхай! — взвизгнула Лиза. — В горле запершило.

Ещё раз налила воду в гранёный стакан и, расплёскивая, понеслась к себе. Дыхание сбилось, словно она только что закончила спринтерский забег. Взглянула на часы. Прошло всего четыре минуты. Три минуты! Ещё три минуты! Как их прожить? Зачем она отложила этот разговор?

Трель звонка взнесла её в небеса. Лиза подпрыгнула так, что чуть не смахнула телефонный аппарат со стола. И вновь — сухость в горле, голос пропал. Лиза сделала глоток, поперхнулась. А телефон всё звонил!

— Трубку возьми, Лизка! Что глаза выпучила? Трубку возьми, трещит, нервы мотает! — отец ворвался в её комнату, и тут же исчез, хлопнув дверью.

— Алло — хрипло произнесла Лиза короткое слово, пытаясь обрести самообладание.

— Здравствуй, дорогая. Ты меня узнала?

— Да — прошептала она. И снова её понесло в небеса. Тёплая волна воспоминаний прокатилась по телу. — Это вы?

Он рассмеялся в трубку. Смехом густым, сладким, словно мёд. И она уже видела его взгляд, огромные карие глаза, настолько тёмные, что они казались чёрными, бездонными маслинами. И сейчас тонет в этой бездне и совсем не хочет выбираться из этого омута.

— Да, это я, дорогая. Лиза, рассказывай, как ты жила всё это время, пока я скучал по тебе?..

В ту ночь Лиза почти не сомкнула глаз — каждый миг растягивался в вечность, а время, казалось, вязло в тяжёлом воздухе комнаты. Она не помнила, о чём говорила сама, что отвечал он: слова растворились, как дым, оставив после себя лишь эхо — мелодию его тембра. Оно звучало и звучало в голове, то затихая до шёпота, то вспыхивая с новой силой, будто пытаясь что-то напомнить, что-то досказать.

Лиза достала дневник — её тайный свидетель и исповедник. Строки ложились на бумагу неровно, судорожно, словно отражая трепетание души. Она зачёркивала одно, писала другое, снова зачёркивала — будто пыталась поймать неуловимое чувство, облечь его в слова и одновременно боялась сделать это окончательно.

Слёзы катились по щекам, падая на страницу, размывая чернила и оставляя бледные пятна — как следы невысказанных признаний. Лиза вытирала их ладонью, но они всё равно проступали снова, горячие и упрямые, размазывая строки, превращая записи в путаницу линий и символов.

Под утро, когда за окном брезжил тусклый рассвет, она захлопнула тетрадь с тихим, почти болезненным щелчком. Руки дрожали, пока она натягивала резинку на пухлую тетрадь — ту, что уже хранила столько её тайн. На мгновение Лиза замерла, прижав дневник к груди, словно пытаясь впитать обратно всё, что в нём записано. Затем, чуть помедлив, спрятала его под матрас — туда, где он будет ждать следующего порыва чувств, следующего бессонного вечера, следующего отчаянного поиска ответов.

Глава 7. 1986 год. Отец

Лизе часто снятся сны, уносящие глубоко в детство — туда, где время текло медленнее, а мир казался одновременно огромным и уютным. Какие-то события, давно похороненные в памяти, вдруг всплывают из темноты, начинают волновать, тревожить, бередить душу, будто незажившая рана.

Вот и сегодня ей снился сюжет из детства: родители были счастливы, звучала музыка, и Лиза разрезала огромный торт. Привкус сладкого бисквита и аромат пряной ванили ещё оставался в памяти, и эти ощущения послевкусия всколыхнули давно забытые картины.

Лиза лежала в темноте, вслушиваясь в тишину ночи, и перебирала каждую нотку сна, словно бусины на нитке. Бабушка умела разгадывать сны — говорила, что в них скрыты подсказки судьбы. Но Лиза никогда не пыталась их расшифровывать. Она просто переживала их заново, воскрешала в памяти мельчайшие детали, позволяя прошлому на мгновение стать настоящим.

Каждую весну, в день рождения, отец дарил ей букетик свежих колокольчиков молочного цвета. Он сам ходил собирать их за город в лес, где цветы росли на солнечных полянках, укрытых мягкой травой. Колокольчики покачивались на тонких, как ниточка, стебельках, источая умопомрачительный аромат — такой чистый и звонкий, будто сама весна решила оставить Лизе частичку себя.

Девочка любила разглядывать каждый цветочек, шептать ему что-то ласковое, уговаривать пожить подольше, сохранить эту хрупкую красоту. Но время шло, колокольчики постепенно увядали, их лепестки теряли свежесть, а аромат становился всё слабее и слабее. Двенадцатилетняя Лиза, глядя на увядающие цветы, не могла сдержать слёз:

— Почему счастье так быстро кончается? Почему эти цветы так коротко живут? Я ненавижу их! Они бросают меня, они меня не любят…

— Доченька, — успокаивала её мама, осторожно забирая увядший букетик из рук дочери, — всё в этой жизни имеет свой конец. Научись воспринимать это достойно. Будь сильной, моя дорогая.

Но упрямая Лиза, вытерев слёзы, уже с нетерпением ждала следующей весны. Её душа, несмотря ни на что, была готова вновь вдохнуть этот волшебный аромат. В ней жило смутное предчувствие: что-то новое обязательно придёт, только она пока не могла назвать это чувство словом…

Она знала: накануне дня рождения в доме царила особая атмосфера. Родители не ссорились, мама не сердилась на отца, а папа делал всё, чтобы дочь была счастлива.

В тот день, когда Лизе исполнилось четырнадцать, она проснулась с необыкновенным чувством. Мама хлопотала на кухне, из-за двери доносился запах свежей выпечки. Лиза сидела перед зеркалом, внимательно рассматривала отражение и искала в себе перемены — то ли в чертах лица, то ли во взгляде. Брат, как всегда, дразнил её, корчил рожицы, получал шутливый шлепок и тут же бежал жаловаться маме.

Накануне папа сказал, что у неё начался переходный возраст.

— Пора относиться к себе не как к малолетке, а как ко взрослой девушке, — серьёзно говорил он. — Нужно ухаживать за руками, ножками, личиком. Всё должно быть прекрасно в девушке, нельзя быть неряхой и грязнулей.

Брат хихикал, а мама прижимала его к себе и целовала в макушку.

— А ты помнишь, дорогой, — вдруг сказала мама, — какой букетик ты мне принёс на первое свидание? В тот год ландыши были особенно крупными и душистыми. Я засушила тот первый букет! Завтра покажу! Это мой секрет!

Папа нежно поцеловал маму, осыпал её комплиментами, а потом вдруг развеселился, подскочил к старому проигрывателю. Шустро перебрал потрёпанные конверты с пластинками, наконец нашёл нужную и поставил её. После короткого шипения зазвучала мелодия. Гелена Великанова звонким, полным оптимизма голосом запела:

Ты сегодня мне принёс

Не букет из пышных роз,

Не тюльпаны и не лилии,

Протянул мне робко ты

Очень скромные цветы,

Но они такие милые.

Ландыши, ландыши,

Светлого мая привет.

Ландыши, ландыши,

Белый букет…

— Девчонки! Открывайте шампанское! — пританцовывая, закричал папа.

Мама бросилась на кухню, принесла три стакана и бутылку шампанского. Гера тут же прибежал со своей кружкой — мама налила ему шипящего лимонада. Лиза с родителями пили пенистое шампанское, причём Лизе наливали «всего три капли — для запаха», как кричал папа. Закусывали горькой шоколадкой и танцевали под песню о ландышах. Лиза прыгала от счастья, висла на родителях — с другой стороны цеплялся брат, а родители неустанно целовались и смотрели друг другу в глаза с такой нежностью, что сердце замирало.

А утром, в день рождения, раздался звонок в дверь.

— Это папа! С ландышами! — воскликнула Лиза и бросилась к двери.

Папа вошёл как-то странно, криво. Он прижался к стене и медленно съехал на пол.

— Там… — прошептал он, задыхаясь. — Защитники природы… Отобрали… И палкой… По голове…

Мама кинулась звонить в «скорую». Лиза опустилась рядом, осторожно придерживала папу за голову и плакала, не в силах остановиться. Вдруг папа разжал кулак — из него выпали три стебелька ландышей. Они были сильно измяты, лепестки потеряли форму и из молочно-белых превратились в серо-прозрачные.

Папа пах весенним лесом, а его ладони всё ещё хранили аромат ландышей. Лиза подняла цветы и прижала их к лицу. Нежный, едва уловимый аромат умирающих цветов упрямо пробивался сквозь боль и страх, одурманивал, напоминал о чём-то светлом.

— Доченька… С днё…— тихо произнёс папа.

Два месяца папа лежал в больнице. Дом словно вымер: в комнатах повисла гробовая тишина, тяжёлые шторы не пропускали солнечный свет, а голоса в семье будто растворились. Никто ни с кем не хотел говорить — ни о чём, ни о больном, ни о будущем. Все словно замерли в ожидании, затаили дыхание, пока папа не вернулся домой.

Постепенно жизнь начала налаживаться: снова зазвучали голоса, заскрипели половицы под шагами, зашумели кастрюли на кухне. Но вместе с движением в дом ворвались и другие звуки — резкие слова, хлопанье дверей, напряжённые паузы.

Скандалы стали частыми гостями, суета заполнила пространство, а родителей всё сильнее поглощали их личные отношения — с каждым годом трещина между ними становилась глубже, шире, заметнее.

Семья переехала в Благовещенск. Здесь уже не было леса под боком, не было тех полянок, где когда-то росли ландыши. Папа забыл давнюю традицию — дарить дочери цветы в день рождения.

Лиза могла лишь изредка доставать из старой книги три сухих стебелька — жалкие останки того самого букета. Она бережно разворачивала их, разглядывала хрупкие лепестки, но вместо радости они вызывали лишь слёзы — горькое напоминание о том, что ушло безвозвратно.

Лиза лежала в темноте, уставившись в потолок, и заново проживала подробности сна. Он был таким реальным, таким осязаемым, будто она действительно побывала там — в детстве, где пахло весной, где папа улыбался, а мама смеялась. Во сне она даже почувствовала этот сладкий, одурманивающий аромат ландышей — такой знакомый, такой родной.

«К чему этот сон? — думала Лиза, чувствуя, как в груди сжимается тугой комок. — Куда делась та любовь, та идиллия, что царила в нашей семье совсем недавно? Прошло каких-то десять лет — и нет той семьи, нет тех тёплых взглядов, нет той нежности между родителями. Всё провалилось в бездну, безвозвратно, как камень в воду, оставив лишь круги на поверхности…»

Она закрыла глаза, пытаясь удержать образ счастливого прошлого, но он ускользал, растворялся в настоящем. В голове сами собой возникали тревожные вопросы.

«Неужели и в моей семье будет так? — с болью думала Лиза. — Любовь, такая яркая и живая, постепенно сменится привычкой — тусклой, будничной, лишённой огня. Привычка обернётся равнодушием, равнодушие — холодной неприязнью… И всё рухнет, рассыплется, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра, оставив после себя лишь пыль и пустоту. А от былой любви, от того тепла, что когда-то согревало сердце, останутся лишь сухие стебельки ландыша в старой книге — хрупкие, ломкие, почти невесомые. Как символ того, что когда-то дышало, цвело, а теперь — лишь память».

Страница из дневника Лизы:

... Я изо всех сил гоню от себя мрачные мысли, будто отбрасываю прочь тяжёлый камень. Хочется вернуться в настоящее, ухватиться за него, как за спасительную соломинку. Сладкая истома всё ещё разливается по уставшему от одиночества телу, окутывает, словно шёлковый кокон. И снова испуг. Страх возвращается, холодный и липкий, сжимает сердце тисками.

Что я сделала? — внутренний голос звучит и звучит отчаянно. — Как смогла так поступить? Кто этот человек, который позволил себе так обращаться со мной? Забрал мою душу, перекроил мои помыслы и планы на будущее, заставил страдать и думать только о нём… Кто он? Я же ничего о нём не знаю! Ни прошлого, ни настоящего, ни намерений… О, боже, какая же я наивная дура! Слепая, доверчивая, безрассудная…

Сегодня я как дура соскочила с кровати так резко, что закружилась голова. Подбежала к окну, рывком распахнула створки. Прохладный ветер ворвался в комнату — свежий, резкий, настоящий. Он заиграл тюлем, растрепал волосы, хлестнул по щекам, вернул в действительность, будто окатил ледяной водой. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, немного успокоилась и подошла к комоду. Дрожащими пальцами открыла заветную коробку.

В ней покоился высохший бутон белой розы. Удивительно, но он всё ещё хранил лёгкий, едва уловимый сладкий аромат — как призрак былого счастья. И я вновь оказалась там, в том дне, когда меня настигло безумие, безрассудная, всепоглощающая страсть.

Я всем сердцем полюбила аромат белых роз — тех самых, что любимый преподнёс мне в аэропорту. Этот букет я везла из Москвы почти сутки: берегла, как самое драгоценное сокровище, подрезала стебли каждые несколько часов, меняла воду, сыпала в вазу сахар и аспирин, шептала им какие-то глупые, нежные слова. Я делала всё, чтобы продлить их жизнь, чтобы они не увядали.

Долго хранила тот букет. Сухие лепестки осыпались, но я бережно собирала их, складывала в шкатулку. Потом выбрала один бутон — самый красивый, самый стойкий — и положила его в эту коробку. Мама постоянно пыталась выбросить засохший букет: «Ну что ты держишь эту сухостойку? Выбрось, наконец!» Но я каждый раз успевала его отвоевать, прятала подальше, защищала, как живое существо.

В будущем будут и другие букеты — пышные, ароматные, дорогие. Но этот, первый, останется самым дорогим. Потому что он был началом. Потому что в нём — вся моя любовь: наивная, отчаянная, безоглядная. Потому что этот бутон помнит тот момент, когда мир изменился навсегда...

Глава 8. Наши дни. Гела

Снова и снова читаю дневник Лизы, но это никак не помогает понять героиню нового романа — она оставалась для меня загадкой. Я переписывала главы, перестраивала сюжетные линии, искала другой фон для событий, но ни один вариант не устраивал. Сама манера повествования казалась какой-то фальшивой. Структура рассказа, его ритм и тон вызывали у меня раздражение.

Жизнь Лизы казалась странной, почти нереальной — будто не жизнь вовсе, а отчаянная попытка пронестись по ней ради нескольких мгновений, которые она считала по-настоящему счастливыми. Лиза словно витала надо всем, что происходило с ней в реальности, — будто наблюдала за собственной судьбой со стороны, не участвуя в ней.

Я пыталась провести параллель между Лизой и собой. Мы жили в одном городе, ходили по одним улицам, даже на рынке работали в одно время. Возможно, наши прилавки стояли рядом, а может, мы и вовсе когда-то перекидывались парой слов Но между нами лежала пропасть — в восприятии мира, в отношении к жизни, в самой сути нашего существования.

Шли годы Нет, это неправда. Они не шли размеренным шагом, как положено времени, — они мчались, словно стаи птиц, опаздывающих на юг. Всё уже свершилось, произошло, отзвучало, оставив после себя лишь эхо воспоминаний. Требовалось подвести итоги, успокоиться и принять то, что нельзя изменить.

Всю жизнь мы разбрасываем камни и камешки — совершаем поступки и проступки, строим и разрушаем, надеемся и разочаровываемся. Но рано или поздно наступает пора собирать их: анализировать прожитое, переоценивать ценности, приводить в порядок мысли и дела.

Будущее рождается из прошлого. Мы творим его, не ведая, чем отзовутся наши поступки, желания и решения, подобно писателю, выводящему черновик, который, сам того не осознавая, превращает его в неповторимое произведение.

Будущее — не прямая, раскатанная дорога, а запутанный лабиринт, где каждый шаг, каждый выбор неуловимо изменяет путь, уводя в неведомые дебри. Каждая уходящая минута становится достоянием прошлого, а каждая грядущая может вихрем ворваться, перекроив планы и мечты. Последствия совершённых деяний, словно тени, могут настигнуть спустя годы, когда исправить ошибки станет невозможно. Ибо нет работы над ошибками, есть лишь неизбежная расплата или долгожданная награда.

Вчитываюсь в откровенные строки дневника Лизы, пытаясь понять её, представить, какой она была в обычной жизни — в разговорах с близкими, с Николаем, что так и остался верным спутником. Шаг за шагом словно проживаю вместе с Лизой её дни, перечитывая страницу за страницей. И всякий раз меня терзают сомнения: правильно ли я поступаю, вторгаясь в жизнь незнакомого человека, читая сокровенные мысли и переживания, решая, о чём стоит рассказать в романе, а что лучше оставить нетронутым.

Семья Лизы давно обосновалась в северной столице. После смерти родителей они с мужем перебрались ближе к дочери. Дочь окончила институт, вышла замуж, родила малыша — и, конечно, понадобилась помощь бабушки с дедушкой.

Лиза с радостью нянчила внучку: сочиняла волшебные сказки, гуляла с коляской в парке, рассказывала про звёзды и облака, про далёкие страны и волшебных существ. В эти моменты её глаза светились особым светом — тем, что появляется, когда человек чувствует себя по-настоящему нужным.