Заложница миллиардера.

Глава, которая начиналась с её ненависти к пациенту, заканчивалась другим чувством — не доверием, нет, до доверия было слишком далеко, — но тревожным, почти профессиональным пониманием: чтобы выжить здесь и спасти брата, ей придётся лечить не только тело Вадима. Ей придётся поставить диагноз всему этому дому.

Глава 3. Человек, который ненавидит жалость

Роман вошёл в комнату так, будто не пересекал чужую границу, а возвращался в место, где все двери по умолчанию должны были открываться перед ним. Он умел это делать с той лёгкостью, которая у большинства людей вырабатывается не воспитанием, а долгой привычкой к безнаказанности. Светлый пиджак, сухие волосы, спокойное лицо человека, которого не коснулась ни поздняя ночь, ни дождь, ни болезнь за стенами этого дома, — всё в нём выглядело нарочно чужим на фоне тяжёлых штор, медицинской стойки и Вадима, лежащего в кровати с неподвижными ногами, но с таким взглядом, что воздух между братьями сразу стал холоднее. Катя, стоявшая у столика с назначениями, почувствовала это почти телесно: не просто неприязнь, не семейный спор за наследство, не усталую вражду людей, слишком долго живущих под одной крышей. Между ними было что-то старое, вросшее в стены, как запах лекарств в ткань, и оттого не нуждавшееся в объяснениях.

Вадим не смотрел на Романа как на гостя. Он смотрел на него как на угрозу, которую давно ждёт и всё равно ненавидит за сам факт появления. При этом его лицо почти не изменилось. Только пальцы правой руки, лежавшие поверх покрывала, сжались сильнее, и Катя, уже успевшая отметить слабость мышц, слишком ясно увидела цену этого маленького движения. Для другого человека это была бы просто реакция раздражения. Для Вадима — единственный доступный жест тела, которое в прежней жизни, вероятно, вставало бы, приближалось, занимало пространство, заставляло собеседника отступить. Теперь всё, чем он мог ответить на вторжение, было сжатием пальцев и голосом. Возможно, именно поэтому голос стал оружием, отточенным до жестокости.

— Ты оглох? — спросил он. — Я сказал: выйди.

Роман не обиделся. Он вообще не выглядел человеком, которого можно задеть прямым приказом. Его улыбка оставалась мягкой, почти семейной, но в ней было что-то мёртвое, от чего Катя невольно почувствовала, что здесь привыкли произносить самые страшные вещи спокойными голосами. Он перевёл взгляд на неё, задержался на белом халате, который ей дали поверх собственной одежды уже в комнате, на папке с документами, раскрытой у её руки, на следах усталости после похищения и дороги. Этот взгляд не был откровенно грубым, но Катя ощутила себя не человеком, а обстоятельством, которое надо оценить и, если понадобится, устранить из уравнения.

— Вадим всегда драматизирует, — сказал Роман. — Особенно когда в доме появляется новый врач. Простите, доктор Соколова, я не успел представиться. Роман Алиев. Сводный брат вашего пациента.

Слово «пациента» прозвучало с лёгким нажимом, почти незаметным для постороннего, но не для Вадима. Катя увидела, как он поднял глаза на брата, и на мгновение ей показалось, что в комнате стало меньше воздуха. Роман, возможно, хотел напомнить всем присутствующим, что Вадим теперь прежде всего больной человек, объект ухода, медицинский случай, зависимое тело под надзором чужих рук. И это было куда унизительнее прямого оскорбления.

— Вы пришли среди ночи из вежливости? — спросила Катя раньше, чем успела решить, стоит ли вмешиваться.

Роман посмотрел на неё с новым интересом, и в этом интересе не было ничего доброжелательного, хотя улыбка стала даже теплее.

— Из беспокойства. Мне сообщили, что Вадим снова устроил нечто… экстравагантное. Когда в дом привозят врача без обычных формальностей, это трудно не заметить.

Катя почувствовала, как в ней снова поднимается злость. Роман говорил так, будто стоял на стороне закона, здравого смысла и её нарушенной свободы, но за его словами не было ни настоящего возмущения, ни желания помочь. Он осторожно подбирал формулировки, оставляя себе возможность в любой момент оказаться правым. Если Катя испугается Вадима, Роман станет защитником. Если она начнёт лечить, он станет наблюдателем. Если в лечении обнаружится что-то опасное для семьи, он, вероятно, найдёт способ первым назвать её некомпетентной.

— Если вас беспокоят формальности, — сказала она, — начните с полиции.

Роман тихо рассмеялся. Не громко, не обидно, почти снисходительно, как смеются взрослые над ребёнком, который слишком прямо понял правила игры.

— Уверен, мы решим всё внутри семьи.

— Я не часть вашей семьи.

— Пока нет, конечно.

Эта фраза была сказана легко, но Катя почувствовала, как Вадим резко повернул голову к брату. Не телом — телом он почти не мог, — но всем оставшимся ему движением, всем напряжением лица. Роман будто нарочно бросил в комнату что-то липкое, двусмысленное, унизительное, заставляя каждого понять его по-своему. Катя сжала край папки. Ей хотелось сказать, что она здесь не по своей воле, что её похитили, что она не имеет отношения к их семейным играм. Но каждое такое слово при Романе почему-то могло стать не освобождением, а новой ловушкой. Он слушал слишком внимательно.

— Достаточно, — сказал Вадим.

В его голосе не было громкости, но Роман всё-таки перестал улыбаться на долю секунды. Очень коротко, почти незаметно. И в эту долю Катя увидела не брата, не светского мужчину, не человека из новостей, а того, кто ненавидит лежащего перед ним Вадима не меньше, чем боится его. Боится не тела, конечно. Боится имени, воли, памяти, каких-то решений, которые Вадим ещё способен принимать. И это странное открытие сделало происходящее сложнее. До этой минуты Катя хотела видеть в Вадиме только похитителя. Теперь рядом с ним стоял человек, при котором даже похититель на кровати начал казаться не центром опасности, а её пленником.

Роман не стал спорить. Он сделал шаг к двери, но перед уходом снова посмотрел на Катю.

— Доктор Соколова, если вам понадобится помощь или вы почувствуете, что мой брат… переходит границы, вы можете обратиться ко мне. Вадим после аварии стал тяжёлым человеком.

— Я был тяжёлым человеком и до аварии, — сказал Вадим. — Не приписывай себе роль свидетеля моего падения.

Роман задержался на пороге. Улыбка вернулась, но теперь уже хуже скрывала раздражение.

— Как скажешь.

Он вышел, закрыв дверь почти бесшумно. Но тишина после него не стала легче. Она осталась в комнате, как остаётся запах духов после человека, который давно ушёл. Катя стояла неподвижно, чувствуя, что только что увидела кусок чужой войны, и этот кусок был слишком острым, чтобы делать вид, будто её это не касается. Тимур у окна смотрел на дверь с каменным лицом. Вадим лежал, отвернувшись немного в сторону, и по его профилю было невозможно понять, о чём он думает. Впрочем, Катя уже начала подозревать, что в этом доме лица вообще редко показывают то, что происходит внутри.

— Теперь вы понимаете, почему я не люблю родственников у постели больного? — спросила она, нарушая молчание.

Вадим перевёл на неё взгляд.

— Вы всё ещё считаете меня больным?

— Я считаю вас пациентом. Это не комплимент и не оправдание.

— А Романа?

— Пока считаю человеком, который слишком хорошо умеет выглядеть безопасным.

Вадим смотрел на неё несколько секунд, и впервые за всё время между ними возникло нечто, похожее на молчаливое согласие. Оно было не тёплым, не примиряющим, но в этой комнате даже короткое совпадение взглядов ощущалось как риск. Катя быстро отвела глаза к листам назначений, словно документы могли вернуть её в понятную профессиональную область, где болезнь отделена от семейной ненависти, препараты от интриг, тело от власти. Но Вадим, кажется, уже устал. Не физически даже — физическая усталость была его постоянной средой, как воздух. Он устал от того, что чужие люди снова увидели его в момент, когда брат вошёл без разрешения и напомнил, что запертое тело делает любую власть неполной.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Катя хотела возразить, потребовать документы немедленно, задать вопросы о Левине, о Романе, о том, кто ещё имеет доступ к его комнате и препаратам. Но в его голосе прозвучало не приказание, а закрывающаяся дверь. Он больше не был готов показывать ей ничего. Ни болезнь, ни ненависть, ни память. И это почему-то заставило её замолчать. Она сама была истощена, но не хотела признавать, что ноги дрожат от усталости, что в голове всё ещё держится тупая тяжесть после препарата, что страх за Никиту не ушёл после короткого звонка, а только стал частью крови.

Тимур подошёл к двери, ожидая её. Катя собрала папку, но Вадим остановил её взглядом.

— Это останется здесь.

— Мне нужны документы.

— Завтра получите копии.

— Я не доверяю копиям.

— Разумно. Но сейчас вы их всё равно не получите.

Катя положила папку обратно на столик медленно, почти демонстративно. Вадим наблюдал за этим с прежней холодной внимательностью, но теперь она уже видела за ней усталость. Он держал лицо так, как другие держат равновесие на краю. Любая слабость могла стать поводом для чужой власти, и он давно научился не давать повода. Возможно, это умение спасало его. Возможно, именно оно и превратило его в человека, который мог приказать похитить врача и назвать это доставкой.

Когда Катя вышла в коридор, дверь за ней закрылась не сразу. Она успела услышать, как Вадим резко выдохнул, будто только теперь позволил себе боль, которую удерживал при ней, при Романе, при Тимуре. Этот звук был коротким, почти незаметным, но он преследовал её, пока Тимур вёл её по коридору к гостевой комнате. В доме было тихо. Ночь за окнами казалась неподвижной. Старые портреты снова смотрели со стен, и Катя вдруг подумала, что в этом особняке каждый человек играет роль перед кем-то ещё: Вадим — перед семьёй, Роман — перед ней, Тимур — перед собственной совестью, Агата Павловна — перед страхом. А ей, возможно, отвели роль врача, который должен лечить тело, не замечая, что вокруг давно гниёт целая система.

Гостевая комната оказалась почти такой же безупречной, как всё здесь: высокая кровать, тяжёлые шторы, светлая ванная за приоткрытой дверью, графин с водой, запертое окно. На кресле уже лежала сменная одежда, слишком точно подобранная по размеру, и от этой предусмотрительности Кате стало дурно. Они знали её рост. Возможно, знали размер обуви, привычки, расписание смен, имя брата, слабые места. Она подошла к окну и проверила раму. Заперто. Не просто закрыто, а заперто ключом или встроенным механизмом. За стеклом темнел сад, мокрые ветви лип блестели под фонарями, и где-то вдали, за деревьями, угадывался пост охраны.

Тимур остался у двери.

— Вам принесут ужин, если захотите.

— Я не буду есть.

— Тогда чай.

Катя резко повернулась.

— Ничего. Только воду из закрытой бутылки.

Он кивнул так, будто ожидал именно этого. И снова эта спокойная, почти уважительная готовность учитывать её страх оказалась хуже грубости.

— Дверь будет заперта? — спросила она.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Завтра утром вас проводят к Вадиму.

Она смотрела на него, пытаясь понять, есть ли смысл снова обвинять, спорить, требовать свободы. Но Тимур уже дал все ответы, которые мог или хотел дать. Он был частью системы, даже если где-то внутри ещё помнил, что система дурно пахнет. И Катя, вдруг чувствуя невыносимую усталость, только сказала:

— Он чудовище.

Тимур не ответил сразу. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то такое, что могло быть воспоминанием.

— Иногда люди становятся такими, когда слишком долго остаются одни с болью.

— Это не оправдание.

— Я не сказал, что оправдание.

Он вышел и закрыл дверь. Замок щёлкнул мягко, почти деликатно, но от этого звук не стал менее окончательным. Катя осталась одна. Она стояла посреди комнаты, которая была слишком красивой для камеры и слишком запертой для спальни, и только теперь позволила себе обхватить плечи руками. Не плакать. Нет. Плакать она не могла, потому что слёзы в таком месте стали бы слишком дорогой роскошью. Она должна была думать. О Никите, о Вадиме, о странных назначениях, о Романе, о докторе Левине, которого ещё не видела, но уже не могла считать просто врачом. Но мысли распадались, и перед глазами почему-то снова возникало лицо Вадима в тот момент, когда он услышал, что опасность может быть внутри дома. Не лицо властного похитителя. Не лицо миллиардера из старых новостей. Лицо человека, который давно подозревал, что его медленно хоронят живым, и всё равно продолжал просыпаться в той же кровати.