Призраки не умирают

Ну, например, что-нибудь о Джеймсе Бонде. В то время, кажется, уже вышли “Мунрэйкер – Лунный гонщик”... или “Контакты третьего рода”... Не знаю, тянет ли последнее на Особняк, немножко заумно. Да и давит заморская технология, не сочетается со вчерашним совещанием по проблеме снабжения запчастями накануне уборочной...

А вдруг это была климовская “Агония”? Может быть, может быть... Есть особый в этом шик – смотреть то, что запрещено твоими же партайгеноссе... Хотя, нет, «Агония» появится годом позже.

Но нет, для развлечения - скорее все-таки что-нибудь более легкое: французскую комедию... или музыкальное... что там было музыкальное? “Субботняя лихорадка”... вряд ли. Очень дискотечно, скорее – “Бриолин” – тоже с Джоном Траволтой, да еще и с Оливией Ньютон-Джон. Как они поют там – Джон с Оливией? “Безнадежно предан тебе…”. Очень красивый дуэт.

Джон с Оливией еще пели, а в Особняке все уже было готово: и уютные торшеры протерты, и постели раскрыты конвертами. А кастелянтша и повариха - первая в возрасте Фирса, а вторая молодая – торопились, уже на кухне, доделать свои дела пораньше, чтобы накопившуюся от переезда и от обживания Особняка усталость поскорее смыть сном. Я вижу, как они делают эти свои дела с привычной непринужденной сосредоточенностью, и даже парочка слов не перелетает от одной к другой. Я догадываюсь, почему они молчат. Это молчание профессионалов, привыкших молчать и при хозяевах, и в кругу собственной родни. Выпустить лишнее слово для них – все равно что допустить что-то неопрятное в одежде.

И вот так они молчат и занимаются каждая своими обязанностями. Но я знаю, что сейчас произойдет, поэтому я гляжу на дверь и вижу, как она вздрогнула и начала медленно и нежно отворяться. Пожилая кастелянтша как раз проходит мимо. Она привыкла обитать в мире, где не бывает ненужных и случайных открываний дверей. Поэтому она спрашивает со строгим раздражением:

– Кто там?

– Не бойся, хозяйка. Сторож,-говорит кто-то невидимый из-за двери.

И я отчетливо вижу теперь, как эта чопорная женщина с брезгливым презрением смотрит на закрывающуюся створку.

Хотя потом она скажет, что отметила, что голос был незнакомый, и что ей странным показалось это “не бойся”. Кого можно бояться в Особняке??? Но мне почему-то кажется, что она лукавит, и на самом деле в этой голове, украшенной строгим постным лицом, пробежало всего-навсего электричество заносчивого негодования на то, что так близко разгуливают такие плебейские голоса.

А может быть, ее высокомерная брезгливость отлилась примерно в такую мысль: нанимают без разбора местную деревенщину!

Но голос уже пропал, и границы окружающего мира восстановились. А через соответствующий промежуток времени из кинозала возвратилось основное лицо, и весь Особняк начал отходить ко сну.

Первой заснула, я думаю, молодая повариха, ведь ей помогали еще не испорченный возрастом обмен веществ и мысль о предстоящей ранней вахте у плиты. Шофер Юра (разумеется, это я его так назвал) лег внизу, на первом этаже, открыв для здоровья окно. ПСМ лег один в отдельной комнате и что-то читал или просматривал: газеты, а скорее всего - бумаги, которые он захватил с собой. Не исключено, что он бормотал себе под нос что-нибудь вроде: “М-да... вроде как все люди на своих местах, а настоящих-то работников по-существу и нет...”

Жена его легла в другом помещении то ли чтобы не мешать мужу, то ли чтобы он ей не мешал. И я, разглядывающий сейчас Особняк, как прозрачную булгаковскую театральную коробочку, не могу заметить момент, когда она заснула.

Последней канула в ночь душа кастелянтши, которая видела, как поздно-поздно ПСМ потушил свет – как раз когда строгая женщина ходила на кухню за водой – запить таблетку снотворного.

Я думаю, ПСМ заснул не раньше полуночи. А значит, те двое милиционеров сидели в КПЗ уже часа два или три. Те самые два милиционера, которые говорили с убитым парнем, названным мной Аскером. Да, вот так. Они уже сидели в КПЗ местного отделения милиции. Сами у себя сидели. Я рассказал пока о том, что случилось с ними, лишь до той минуты, когда они побежали после того, как трахнул выстрел. Но они, разумеется, поднимали пыль ногами не до самого КПЗ. У них была машина, они добежали до нее, а затем вполне культурно доехали до отделения.

На этом месте я не люблю слушать, о чем они говорят с дежурным. Поэтому я не захожу следом в помещение, а просто заглядываю в окно. Вот они, эти двое, сбежавшие из-под фонаря, который остался одиноко сторожить убитого. Один милиционер – с усиками, круглые щеки придают ему довольно добродушный вид; другой – худощавый и выглядит позлее. А иногда вдруг оказывается, что и этот с усами. Дежурный смотрит на них поверх барьера, отпивает чай, отпускает свои пахнущие гуталином шуточки - обычное течение милицейской жизни. Но вот он вроде понял, что его банальные реплики – не для нынешнего сюжета. Размягченные чаем фибры начинают что-то тревожно улавливать. У усатого и у того, что похудей, немо двигаются губы, выпуская слова. Но я не хочу смотреть на них, я перевожу взгляд на дежурного, потому что знаю: сейчас у него начнет вытягиваться лицо. А теперь вопросительный знак изумления на нем распрямляется в гневную стрелу. Дежурный оставляет служебный уют, где регистрационный журнал (или как он называется) и кружка “30 лет Победы”... нет , лучше – стакан в подстаканнике “20 лет ВДНХ” – и выходит из-за барьера, присоединив себя к действующим лицам этой Истории. Пожалуй, один из немногих забавных моментов для меня – наблюдать его мимику, которая то и дело проскакивает за грань недоумения. Мне это особенно занятно, поскольку я вижу (пока) чуть больше в темной воде времени и ночи.

Устав от удивления и негодования, дежурный делает резкий жест, и милиционеры покорно сдают ему оружие.

И снова черты лица смягчаются, а руки, заперев ящик, показывают сожаление, даже сочувствие.

И дежурный уводит их под замок... Дальше уже неинтересно, можно не смотреть: он вернется и будет записывать всё в журнал, но там не будет

ни его недоумения, ни чая в подстаканнике, ни разговаривающих рук... Там не будет людей, а будет только происшествие.

А вообще-то я, наверное, зря так увлекся пантомимой одного человека и не рассмотрел хорошенько, какие тени бродили по лицам тех двоих...

Хотя может быть и не рассмотрел именно потому, что ничего необычного их лица не отражали? Я имею в виду – никаких сверхэмоций, отвечавших уровню дел, связанных с Особняком.

Значит, они не знали? Не ощущали, что втянуты в невидимый наэлектризованный клубок, который готов разрядиться сухим треском пороха - всего лишь через несколько часов, уже рассказанных мной?..

А дальше наступает самый трудный для меня кусок во всей Истории. Тот, когда в Особняке вырвался на волю первый выстрел. Причем, не из какой-нибудь “беретты” с глушителем, а чисто наш, домашний вариант на крупную дичь, без укороченных стволов и прочего баловства.

С одной стороны – подумаешь, представить себе, как пальнули в человеческую плоть! Достаточно вообразить, будто смотришь кино. А с другой стороны - может, потому и сложно, поскольку знаешь, что не кино.

И вот что еще придает этому моменту раздражающий привкус недоумения: ведь что должно произойти сразу после выстрела? Крики? Свет? Беготня?..

На самом деле не было ни света, ни беготни. С пожилой кастелянтшей ясно: она спала, придавленная вероналом. Молодая рассказала потом, что проснулась от какого-то звука, не понимая ничего толком и захлебываясь непонятным страхом.

А ПСМ с супругой? А сторож? Там ведь был наверняка какой-нибудь завалящий сторож?

И тогда я начинаю представлять, как грохот выстрела пролетает сквозь закрытую дверь, шарахается меж коридорных стен, потом вдруг разлетается в холле, утекает в каминную черноту, окантованную мраморными бликами, оседает в коврах и в... да мало ли куда еще деваются звуки в Особняке! Это ведь не квартира в блочном курятнике, где можно сосчитать, сколько раз за ночь спускают воду у соседа.

И я говорю себе: постой, кто скажет, насколько крепок бывает сон, когда спящие уверены, что никакая неприятность с ними не может произойти? Этот выстрел был невозможен. Более невозможен, чем падение метеорита на крышу или посадка инопланетян на газоне. Он был невозможен, потому что такого в Особняках не бы-ва-ет.

Не бывало, точнее.

И я говорю себе: может поэтому его и не услышали, как не слышали в Особняках и не видели многого другого. Тем более, что выстрел был на первом этаже, а ПСМ с женой спали на втором.

Я догадываюсь, что вы уже вспомнили о шофере Юре, спавшем внизу, и ощущаю немой вопрос: как отреагировал на выстрел он? Он отреагировал тем, что умер, потому что стреляли в него.

Он умер, когда вскочил на подоконник, а стреляли ему в спину из комнаты, где он спал. Он умер как птица, рванувшаяся от охотника в небо.

И я вижу, как в темноте, разбавленной луной (да-да, ночь была с луной), темная фигура человека с размытыми чертами кладет только что убившее ружье... скажем, на тумбочку... или на пол, поднимает труп и перетаскивает его на кровать.

Потом человек подбирает ружье, выходит в коридор и идет к лестнице. Вполне возможно, у него был фонарик, ведь в коридоре темно. Но мне хочется, чтобы он шел без фонаря, шел медленно и зловеще, растворенный в черноте, ощущая объемы помещений обостренным нюхом убийцы.

И он скользит в этой тьме именно так, как мне хочется – как нечто неосязаемое, как сам рок – с таким мистическим спокойствием и уверенностью преодолевает пространство Особняка это существо с туманными очертаниями. И страшнее всего мне бывает, когда этот призрак смерти начинает подниматься по лестнице, и поднимается порой долго-долго, с обезволивающей меня настойчивостью, если я пытаюсь остановить его. Он уже сильнее меня, и приходится покорно ждать, пока смутная фигура подойдет к нужной двери и тихо приоткроет ее. Тогда как бы из-за чужого плеча я вижу в открывшемся проеме светлое пятно постели, контуры тела под простыней и темную массу головы на подушке. Прекрасно различимая неподвижная мишень, в которую так удобно целиться. И я вижу, как тот, кто открыл дверь, даже особенно не целится, а вскидывает тень ружья презрительно-небрежно, абсолютно не считая каким-либо искусством попасть с пяти шагов в этот ворох на кровати. Дальше я, может быть, представляю себе все слишком театрально – оранжевый огонь, грохот выстрела – и стрелявший закрывает дверь и скользит дальше – набросанная тушью фигура в карандашной штриховке ночи.