Цифровой концлагерь: код хаоса

— Субсенсорное восприятие, — тихо произнесла она. — Сигнал минует префронтальную кору и бьет прямо по лимбической системе.

— Именно, — Денис кивнул, его пальцы задвигались быстрее, перебирая детали головоломки. — Использование таких скрытых визуальных и звуковых вставок длительностью до 300 миллисекунд позволяет осуществлять бессознательное обучение и направленное изменение эмоционального состояния без ведома самого пользователя. Вы сидите, смотрите безобидный ролик про компьютерные игры или моду, а ваше миндалевидное тело в этот момент получает мощные удары тревоги и страха. Ваша вегетативная система реагирует: учащается пульс, выделяется кортизол, сжимаются сосуды. Вы чувствуете беспричинное, липкое беспокойство, но не понимаете его источника. И в этот момент алгоритм, который точно знает, в каком состоянии вы находитесь, подсовывает вам следующий ролик — уже вполне осознаваемый, где авторы предлагают «выход» из этого состояния. Например, рассказывают о том, как физическая боль помогает заглушить душевную.

Виктор нахмурился, делая пометку в своем блокноте.

— Но ведь это технология манипуляции чистой воды. Неужели современные программисты додумались до этого сами, просто оптимизируя рекламные бюджеты?

Денис сухо рассмеялся. Этот смех прозвучал жутковато в тишине полупустого лофта.

— Программисты? Нет, мы просто пишем код по готовым спецификациям. Все эти разработки в области психотехнологий и психотронного воздействия начались еще в двадцатом веке. Современные коммерческие алгоритмы удержания внимания целиком и полностью базируются на советских и американских военных исследованиях времен холодной войны. В частности, в основу этих систем легли работы академика Игоря Смирнова, которого в определенных кругах называли «отцом психотронного оружия».

Денис открыл на соседнем мониторе архивный текстовый файл. Это была копия старого научного отчета, датированного серединой девяностых годов.

— Смирнов еще в семидесятые и восьмидесятые годы в НИИ психоэкологии детально исследовал методы компьютерного психозондирования и психокоррекции, — начал объяснять Денис, указывая на схемы на экране. — Его группа разработала методы скрытого введения информации в мозг человека через аудиальные и визуальные каналы. Они маскировали текстовые и голосовые команды под обычную музыку или белый шум. Сознание слышит приятную мелодию, а подсознание расшифровывает скрытый в ней приказ. В 1979 году эти технологии обкатывались на советских спортсменах перед Олимпиадой-80 в Москве. Жена Смирнова, Елена Русалкина, позже вспоминала в своих интервью:

«Все спортсмены, с которыми мы работали во время Олимпиады-80, завоевали золото. Перед Олимпиадой в Пекине спортивный комитет также обращался к нам».

Денис повернулся к Виктору и Елене, его взгляд стал серьезным.

«Те, кто считает это научной фантастикой, глубоко ошибаются, — процитировал он слова Русалкиной. — Возможно ли сделать зомби? Да, это возможно».

— И то, что раньше требовало огромных вычислительных комплексов, секретных лабораторий КГБ и непосредственного контакта с испытуемым, сегодня упаковано в изящный код мобильного приложения, — продолжил Денис. — Алгоритм «PulseNet» ежесекундно проводит психозондирование миллионов подростков по всему миру. Он анализирует скорость прокрутки ленты, задержку взгляда на кадрах, мимику через фронтальную камеру, если пользователь дал приложению доступ к ней. И на основе этих данных система подбирает индивидуальные субсенсорные триггеры. Это индивидуальное психотронное воздействие, масштабированное до планетарных размеров.

Елена почувствовала, как в кабинете стало словно бы холоднее. Она вспомнила своих пациентов, их одинаковые жалобы на непрекращающийся внутренний шум, на чувство тревоги, которое они не могли объяснить.

— Теперь мне понятна биологическая сторона этой ловушки, — произнесла Елена, глядя на Виктора. — Это не просто психологическая зависимость от красивых картинок. Это глубокая нейробиологическая петля, которую они затягивают на шее у детей.

Она поднялась и подошла к маркерной доске, висевшей на стене лофта. Взяв черный маркер, она быстро набросала схему головного мозга.

— Смотрите, что происходит на уровне физиологии. Когда алгоритм с помощью субсенсорных вставок, о которых рассказал Денис, искусственно вводит подростка в состояние хронического стресса и страха, в его организме резко возрастает уровень кортизола и адреналина. Для незрелого мозга подростка, у которого префронтальная кора еще не способна эффективно гасить эти сигналы тревоги, это состояние становится невыносимым. Возникает острая потребность в немедленной нейтрализации этого стресса.

Елена обвела маркером зону гипоталамуса и гипофиза.

— И здесь включается древний компенсаторный механизм. Самоповреждение — например, порезы на руках — вызывает сильную физическую боль. В ответ на физическую травму и сопутствующие ей сильные негативные эмоции мозг мгновенно запускает защитную систему. Происходит мощный компенсаторный выброс внутренних опиатов — эндорфинов и энкефалинов. Эти вещества призваны заблокировать болевые рецепторы и спасти организм от шока. Но одновременно они вызывают состояние кратковременной эйфории, облегчения и глубокого расслабления.

Она повернулась к мужчинам.

— Понимаете? Подросток режет себя не потому, что хочет умереть. Он делает это потому, что это единственный доступный ему способ получить дозу эндорфинов, чтобы заглушить ту невыносимую тревогу, которую в него методично закачивает алгоритм. Формируется тяжелейшая биологическая зависимость, сопоставимая с наркотической. Мозг запоминает эту цепочку: «тревога от телефона — порез — облегчение». Со временем чувствительность опиоидных рецепторов снижается, как у настоящих героиновых наркоманов. Чтобы получить тот же эффект облегчения, подростку требуется наносить себе все более глубокие повреждения. И все это время алгоритм продолжает подбрасывать ему новые порции скрытых стимулов, не давая сойти с этой иглы.

Виктор молча смотрел на схему, его лицо казалось каменным.

— Но зачем? — спросил он после долгой паузы. — Допустим, корпорации зарабатывают на удержании внимания. Но зачем доводить людей до такого состояния? Зачем калечить детей? Ведь мертвый или покалеченный пользователь больше не приносит денег.

Денис Волков горько усмехнулся и покачал головой.

— Вы думаете категориями обычной коммерции, Виктор. Но на определенном уровне деньги перестают быть главной целью. Главной целью становится контроль. Абсолютный контроль над поведением масс.

Он открыл на мониторе еще один документ — внутренний отчет «Квант Медиа» двухлетней давности, помеченный грифом «Для служебного пользования».

— Посмотрите на этот термин, — Денис указал на заголовок одного из разделов. — «Управляемая социальная апатия». Информационная среда способна искусственно вызывать состояние выученной беспомощности у больших групп населения через дозированную подачу негативной информации.

Елена согласно кивнула.

— Это классический эксперимент Мартина Селигмана, — пояснила она. — Если животное или человека систематически подвергать негативному воздействию, которое они не могут предотвратить или избежать, у них полностью атрофируется воля к сопротивлению. Они опускают руки и смиряются со своей участью, даже когда появляется реальная возможность спастись. Они становятся абсолютно пассивными и управляемыми.

— Именно это они и делают в масштабах целых стран, — подтвердил Денис. — Алгоритмы не просто удерживают внимание. Они создают непрерывный, дозированный поток негативных новостей, сообщений о катастрофах, насилии, безнаказанности и несправедливости. Человек, погруженный в эту среду, ежедневно получает микродозы стресса, которые он не может нейтрализовать. Постепенно у миллионов людей формируется стойкое состояние выученной беспомощности. Они перестают верить в возможность что-то изменить, теряют критическое мышление, становятся конформными и послушными. Общество превращается в аморфную массу, которой можно навязать любую волю, любые ложные ценности и любые решения. И все это делается тихо, без единого выстрела, без применения физического насилия. Люди сами, добровольно, каждый день открывают свои смартфоны и принимают эту ментальную отраву.

Виктор поднялся со своего места и подошел к окну. За стеклом, внизу, по мокрому асфальту Кожевенной линии медленно ползли автомобили. Люди под зонтами спешили к остановкам общественного транспорта, прижав к ушам светящиеся прямоугольники телефонов. Они выглядели абсолютно свободными в своем выборе — куда идти, что покупать, во что верить. Но Виктор теперь видел эту невидимую сеть, которая опутывала каждого из них, управляя их эмоциями, их страхами и их будущим.

— У нас есть конкретные доказательства? — спросил он, не оборачиваясь. — Документы, которые мы можем представить в суде или предать огласке?

Денис вздохнул и закрыл программу монтажа.

— У меня есть исходные коды некоторых модулей рекомендательной системы «PulseNet» и внутренние отчеты «Квант Медиа» по тестированию субсенсорных вставок. Но официально эти документы не существуют. Если я передам их вам, юристы корпорации мгновенно обвинят нас в краже коммерческой тайны и промышленном шпионаже. Нас просто затаскают по судам и уничтожат финансово еще до того, как мы успеем открыть рот. Нужен прецедент. Нужна официальная экспертиза, которую невозможно будет проигнорировать.

— Мы найдем способ легализовать эти данные, — твердо сказал Виктор. — Денис, скопируйте все, что у вас есть, на защищенный накопитель. Мы не имеем права отступать. На кону жизни тысяч детей, которые прямо сейчас сидят в своих комнатах и смотрят на эти экраны, медленно умирая изнутри.

Когда они вышли из здания завода, сумерки окончательно сгустились над городом. Холодный ветер с залива швырял в лицо пригоршни ледяной крупы. Елена шла рядом с Виктором, чувствуя, как внутри нее нарастает странная смесь страха и решимости. Информация, которую они получили сегодня, переворачивала все ее представления о границах человеческой безопасности.

На выходе с территории завода у Елены снова зазвонил телефон. На экране высветился номер приемной главного врача клиники.

— Елена Владимировна? — раздался в трубке сухой, официальный голос секретаря. — Михаил Андреевич просил передать, что время вашей завтрашней встречи переносится на девять утра. И пожалуйста, возьмите с собой все ваши текущие клинические отчеты и личные дела пациентов за последние три месяца. Руководство хочет провести внеплановую проверку вашей деятельности.

Елена медленно опустила руку с телефоном.

— Что случилось? — спросил Виктор, заметив, как изменилось ее лицо.

— Кажется, моя профессиональная карьера в этой клинике подходит к концу, — тихо ответила она. — Они хотят проверить дела моих пациентов. Тех самых детей, чьи истории мы сейчас расследуем.

Виктор посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не жалость, а ту самую холодную, следовательскую сосредоточенность, которая помогала ему выживать в самых сложных ситуациях.

— Это значит только одно, Елена. Мы подобрались к ним слишком близко. И они начинают защищаться. Но теперь мы знаем их методы.

Они сели в машину Виктора. Дворники медленно очищали лобовое стекло от налипающего мокрого снега, а в темноте салона тускло светился экран смартфона Елены, на который продолжали приходить беззвучные уведомления из внешнего мира, ставшего вдруг таким чужим и опасным.

Глава 3. Портрет создателя

Кабинет главного врача отделения клинической психиатрии Михаила Андреевича Шестакова всегда напоминал Елене музей уходящей эпохи. Здесь пахло дорогим табаком, хотя курить в здании запретили еще в начале двухтысячных. На стенах в строгих рамках висели дипломы, сертификаты международных конгрессов и фотографии Шестакова с видными деятелями отечественной медицины.

Шестаков, грузный мужчина с аккуратной седой бородкой и тяжелыми, вечно полуприкрытыми веками, не спеша наливал чай из фарфорового чайника. Его движения были размеренными, почти гипнотическими.

— Угощайтесь, Леночка, — мягко произнес он, пододвигая к ней чашку с тонкой золотой каемкой. — Настоящий китайский да хунпао. Мне его привезли коллеги из Пекина. Очень успокаивает нервную систему, знаете ли. А нам с вами в последнее время спокойствие необходимо как никогда.

Елена вежливо улыбнулась, но к чашке не прикоснулась.

— Спасибо, Михаил Андреевич. Но, судя по тону вашего вчерашнего письма, мы собрались здесь не для чайной церемонии.

Шестаков вздохнул, аккуратно поставил чайник на подставку и опустился в свое кресло. Его взгляд, до этого казавшийся сонным, мгновенно сфокусировался на Елене. В нем не было злости — лишь холодная, прагматичная озабоченность администратора, столкнувшегося с нежелательным элементом в своей отлаженной системе.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Давайте без прелюдий. Ваше участие в процессе по делу Смирновой… Скажите, Елена Владимировна, вы действительно верите во всю эту конспирологическую чушь, которую озвучили перед судьей? «Алгоритмическое воздействие», «целенаправленное разрушение психики», «цифровое оружие»… Вы понимаете, как это звучит из уст ведущего специалиста нашей клиники?

— Это звучит как клинический факт, Михаил Андреевич, — ровно ответила Елена. — Я предоставила суду результаты обследования двадцати семи пациентов. Это не гипотезы. Это дети с тяжелейшими нарушениями когнитивных функций, у которых депрессивные состояния развивались по одному и тому же сценарию после взаимодействия с определенными сегментами сети.

Шестаков поморщился, словно от зубной боли.

— Корреляция не означает причинно-следственную связь, доктор Зорина. Этому учат на первом курсе медицинского института. Подростки всегда были уязвимы. В наше время они слушали тяжелый рок и резали вены под грустные песни. В девятнадцатом веке зачитывались «Страданиями юного Вертера» и стрелялись. Теперь они смотрят короткие видео в телефонах. Меняются носители информации, но не человеческая природа. Пытаться обвинить в этом математический код — это… ну, это просто непрофессионально.