Будьте осторожны под окнами

Влада Кемпель

Будьте осторожны под окнами

Глава 1

Розы были идиотские.Тридцать три штуки. Бордовые, в шуршащей обёртке с вычурной открыткой внутри. Букет лежал на кухонном столе и сводил Арину с ума, он занимал собой полстола. Розы свешивали тяжёлые бутоны за край и вообще вели себя как хозяева жизни. Будто это они здесь живут, а Арина просто обслуживающий персонал.

Она ненавидела розы. Всегда ненавидела. Колючие и пафосные, пахнут «богато и статусно», как говорила её мама. Для Арины они пахли Никитой. Его одеколоном, его уверенностью в том, что он знает, как правильно. «Дорогая женщина должна получать дорогие цветы». Она помнила эту фразу. Он всегда так говорил, когда они ещё были вместе, а она робко отмечала, что ей больше по душе полевые ромашки, но он предпочитал игнорировать этот факт. Он вообще много что предпочитал игнорировать и не замечать.

Арина вытащила открытку, плотный розовый картон с золотыми завитками по краям. Идеально ровный почерк с сильным наклоном в левую сторону.

«Рина, не глупи. Давай встретимся и поговорим, как взрослые люди. Только ты и я. Н.»

Буква «Н» с росчерком, будто подпись под указом. Он всегда был таким, писал и говорил коротко, уверенно, без единого сомнения в том, что прав, кажется, он действительно никогда не сомневался в себе и своих действиях.

– Только я и ты, – передразнила она вслух. – А кто ещё? ООН в качестве посредника?

Она скомкала открытку и запустила в угол. Клочок бумаги отскочил от плинтуса и закатился под холодильник – туда ему и дорога. Легче совсем не стало. Розы будто продолжали пялиться на неё, самодовольные, холёные, как их даритель. Они заполняли собой всё пространство, слишком громоздкие и слишком шикарные для её крохотной кухни. Здесь каждый сантиметр был обжитым: старые обои в мелкий цветочек, треснувшая плитка над раковиной, кружка с отколотым краем – любимая, с Чебурашкой, ещё из детства. И посреди всего этого тридцать три бордовых аристократа, которым явно не место среди плебейского быта.

Никита, на самом деле, абсолютно ничего не понимал. Две недели тишины, и вот – пожалуйста. Курьер в девять вечера, букет цветов размером с трёхлетнего ребёнка, пафосная записка с пожеланием разговора. О чём с ним говорить? О том, как он год за годом объяснял ей, что её рисунки милые, но на жизнь с их помощью не заработаешь? О том, как он морщился, когда она говорила про архитектуру, не воспринимая Арину всерьёз? Или о том, как в последней ссоре сказал: «Ты слишком эмоционально на всё реагируешь, тебе стоит быть проще и прислушиваться к моему мнению, а не страдать ребячеством»?

Арина до сих пор помнила, как он это произнёс. Спокойно, почти заботливо, как ребёнку объясняют, почему нельзя есть песок. От этой спокойной снисходительности хотелось то ли заорать, то ли заплакать. Она тогда не сделала ни того, ни другого, просто встала и ушла. Произошло это ровно две недели назад.

В груди кипело острое, отчаянное чувство, которое было жизненно необходимо куда-то выплеснуть. Она распахнула окно. Вечер вдохнул в кухню воздух ранней осени, пахло мокрым асфальтом, прелой листвой. Первая половина сентября, а осень уже вступила в права по-хозяйски. Девятиэтажка горела жёлтыми квадратами окон: кто-то уже сидел на кухне, кто-то включил телевизор, а у кого-то окна были ярко-фиолетовыми – вечные дачники, выращивающие рассаду.

Это был обычный дом в спальном районе. Типичная серая панелька, кривые плиты на тротуарах, тусклый фонарь возле подъезда. Но было в этом что-то особенное, уютное и родное. Арина поселилась здесь несколько лет назад, когда поступила в университет и уехала от родителей, и сразу полюбила это место. Она даже отказывалась съезжаться с Никитой, хоть они и были вместе два года. Бросать это место и переезжать ей категорически не хотелось, а Никита воротил нос, предпочитая более комфортные и современные жилые комплексы со свежим ремонтом, охраной, коворкингом и комнатой для мытья лап собак на входе, хоть и питомцев у него не было.

Внизу, во дворе, было тихо. Только ветер шелестел кронами пожелтевших тополей, обрывки приглушённых разговоров доносились от соседнего подъезда – скорее всего, баба Зина, местный инфоцентр, знающий всё про всех, собирала свежие новости, либо другие жильцы обсуждали что-то.

Арина импульсивно обхватила букет двумя руками, прижимая его к груди. Целлофан противно зашуршал, стебли хрустнули, а один бутон больно ткнулся в ключицу. Она даже не посмотрела вниз. Просто вышвырнула всё это в окно со словами:

– Подавись!

И захлопнула раму.

Секунду она стояла, тяжело дыша. Плеер с проводными наушниками, который всегда лежал на подоконнике, едва не слетел на пол от её резкого движения. За секунду облегчение сменилось чувством вины: мусорить-то во дворе не стоит. Она уж было собралась спуститься вниз и прибрать за собой, но снизу послышался крик.

– Ай! Твою ж!

Арина замерла. Голос был мужской, незнакомый, и звучал он ровно оттуда, куда она только что выкинула несколько килограммов колючего счастья. Она медленно, очень медленно приоткрыла окно. Высунулась.

Внизу, у подъезда, в луже жёлтого света от единственного работающего фонаря, стояли двое. Букет валялся рядом, растеряв часть алых лепестков. Один парень – плотный, бородатый, в мешковатом худи, он отряхивал плечо и тихо ругался. Второй второй смотрел вверх.

Арина разглядела его не сразу. Сначала она увидела гитарный кофр за его спиной. Потом старую потёртую куртку, в которой было что-то до невозможности знакомое, кажется, в похожих ходили какие-то персонажи из старых фильмов. А потом – глаза, которые смотрели на неё по-мальчишески насмешливо, даже с каким-то весёлым любопытством.

– Это вы нам скинули? – спросил он, смотря на Арину.

Голос оказался именно таким, каким должен быть у человека с такой курткой и такой гитарой. Низкий, текучий, с лёгкой хрипотцой. Его хотелось слушать. Записать на диктофон и переслушивать.

Рина распахнула рот, не найдя, что сказать. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Цветы, – уточнил он, будто это неочевидно, кивая на развалины букета. – Вы нам скинули цветы.

Арина хотела сказать «нет». Или «не я». Или захлопнуть окно и притвориться, что её здесь вообще нет, не в этой дурацкой квартире, не в этом дурацком городе. Но язык сделал что-то странное.

– Да.

– А зачем? – На его лице появилась улыбка. Он что, издевается?

– Случайно, – брякнула Арина и тут же поняла, как это глупо. Букеты случайно не выкидывают.

Парень с гитарой посмотрел на друга. Тот, бородатый, уже перестал ругаться и теперь с интересом наблюдал за перепалкой, скрестив руки на груди.

– Вы меня испугали. Знаете, я думал, только зимой опасно ходить близко к крышам, – сказал гитарист, снова переводя взгляд на Арину. – А здесь, оказывается, круглогодичный сезон опасности.

И вот тут её прорвало.

– Простите. Я не хотела. Правда. Они ну, они мне не нужны. Можете себе забрать. – выпалила она, чувствуя, как щёки заливает краска. Господи, только не это, она ненавидела краснеть, это всегда выдавало её с головой.

– Спасибо, не надо, – невозмутимо ответил он. – Розы не в моём стиле.

– Девушке подарите, – ляпнула Арина и тут же прикусила язык.

Бородатый хмыкнул. Гитарист наклонил голову, разглядывая её. Арина вдруг остро осознала, как она сейчас выглядит: старая растянутая футболка с выцветшим принтом аниме-персонажа, которого она обожала в подростковые годы, волосы торчат во все стороны после долгого дня, никакой косметики, бледная, как моль. И она стоит, высунувшись из окна, как ненормальная, и предлагает незнакомым людям забрать цветы от бывшего, которые остались не слишком целыми после падения. Картина маслом.

– Девушке, – повторил он задумчиво. – А если нет девушки?

– Ну найдите, – огрызнулась Арина. Защитная реакция сработала быстрее мозгов.

Он рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно тёплым, совсем не обидным, и почему-то от этого смеха Арине захотелось провалиться сквозь землю ещё сильнее.– Ладно, – сказал он. – Допустим, найду. Но вообще-то я теперь в розах не уверен. Не дадите совет, какие цветы лучше дарить, чтобы их не отправили в полёт?

Бородатый снова хмыкнул, но уже доброжелательнее. Кажется, ему нравилось наблюдать за этим цирком.

Арина открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Я... слушайте, я извинилась. Чего вы прицепились?

Он поднял руки, показывая, что сдаётся.

– Я просто констатирую факты. Вы – снайпер. Я – жертва. Цветы – орудие преступления. Вызываем полицию или сами разберёмся?

Он говорил это абсолютно серьёзно, но глаза выглядели насмешливыми. Арина поняла, что он не злится. Он просто находит эту ситуацию смешной и, кажется, искренне наслаждается диалогом.

– Простите, – сказала она уже тише. – Честно. Просто день дурацкий, и эти розы... я их ненавижу, если честно.

Повисла короткая пауза. Парень посмотрел на раздавленный букет, потом снова на неё.

– Розы? – переспросил он. – Серьёзно? Кто сейчас дарит розы? Их же только на корпоративы таскают.

– Вот и я о том же, – выдохнула Арина с неожиданным облегчением. – Хоть кто-то понимает.

– Бывший? – догадался гитарист.– Ага.

– Простите за нескромное предположение, но мне кажется, он полный дурак.

– Это точно. – А какие цветы вы любите?

– Ромашки.

– Запомню.

Где-то вдалеке заурчал двигатель, быстро приблизившись к подъезду и остановившись возле парней. Жёлтая иномарка «Солярис» с шашечкой такси. Бородатый друг пихнул гитариста локтем.

– Такси подъехало, Мэт.

Значит, Мэт. Необычное имя, хотя больше похоже на прозвище. Рине стало интересно, как его зовут на самом деле. Ей вообще стало обидно, что он уезжает и этот случайный разговор заканчивается.

– Ладно, – сказал гитарист, поднимая с газона одну розу. – Это я заберу на память о вечере, в который я едва уцелел. И о девушке, у которой отличная меткость, но паршивый вкус на бывших.

– Вы издеваетесь? – простонала Арина, пряча лицо в ладонях.

– Немного, – честно признался он и сунул бутон в нагрудный карман куртки, так что цветок торчал наружу, как украшение. – Спокойной ночи. И надеюсь, вы больше ничего мне на голову не скинете. Вдруг вы ещё телевизоры ненавидите, например? Я, пожалуй, теперь буду забегать в подъезд и внимательно смотреть наверх. Знаете, ведь говорят: смотреть под ноги, но о том, что под окнами нужно быть осторожными, люди обычно умалчивают. В любом случае, доброй вам ночи!

Он говорил это на ходу, открывая пассажирскую дверь такси и садясь внутрь. Бородатый друг плюхнулся следом, и машина, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, тронулась.

Арина смотрела за тем, как задние габариты скрываются за поворотом арки. Потом закрыла окно, прижалась лбом к холодному стеклу и выдохнула.

– Господи, какой позор.

Она постояла так с минуту, чувствуя, как колотится сердце. Перед глазами всё ещё стояла его улыбка. И этот дурацкий бутон, торчащий из кармана. Кретин. Какой же кретин.

Пальцы нащупали плеер на подоконнике. Старый, с трещиной на корпусе – папин. Она взяла его в руки, провела большим пальцем по шероховатой поверхности. В детстве Рина часто забиралась к отцу на колени, пока он работал за кульманом, он давал ей один наушник, а второй оставлял себе. Они слушали «Кино», «Сплин», иногда западный рок, который папа любил. Он так и не увидел, как она поступила в архитектурный. Не узнал, что его дочь до сих пор рисует, до дрожи боясь, что её линии недостаточно смелые. Папа бы так не сказал. Он всегда говорил: «То, что ты делаешь с душой, не может быть ерундой». Только его голоса теперь не хватало, чтобы в это поверить.

Она сунула наушники в уши, пытаясь отвлечь себя от смущения. Заиграла старая запись – Цой пел про перемены, и Арина невольно усмехнулась: да уж, перемены сегодня определённо случились.

Потом она машинально глянула в окно и застонала. В луже света от фонаря валялись растерзанные розы. Лепестки, обрывки упаковки, сломанные стебли. Безобразие.

– Твою ж мать, – пробормотала Арина и поплелась к выходу.

Она спустилась во двор в тех же домашних штанах, лишь накинув на себя тёплый свитер, чтобы не замёрзнуть, захватила по пути мусорный пакет из-под раковины. У подъезда было тихо, только лампа над козырьком подмигивала, вечно перегорала и снова включалась. Она принялась собирать остатки букета, чувствуя себя полной идиоткой. Лепестки намокли и прилипали к пальцам, стебли царапались. Хорошо хоть никто не видит.

– О, Рина! А это чего это ты?

Арина вздрогнула и резко выпрямилась. Из подъезда выходила баба Зина, невысокая, шустрая, в цветастом халате поверх ночной рубашки.

– Цветы вот упали, – соврала Арина, надеясь, что в темноте не видно, как она покраснела.

– Упали? – Баба Зина прищурилась, окинув взглядом разгром на асфальте. – Ишь ты, как упали-то. Аж со второго этажа? Из окна выпали?

Арина открыла рот и тут же закрыла. Возразить было нечего.

– Да ладно, не трясись, – баба Зина махнула рукой. – Я тоже в молодости цветами кидалась. Правда, в мужика не попадала. Ты, смотрю, меткая. Это я вовремя к окну подошла, по телевизору как раз ничего интересного не было!

Арина хотела объяснить, что это не то, что баба Зина подумала, но соседка уже деловито наклонилась, подбирая несколько уцелевших роз.

– Жалко добру пропадать. Я их в воду поставлю, ещё постоят. – Она выпрямилась, прижимая добычу к груди. – А парень-то ничего, с гитарой. Недавно переехал, на четвёртом живёт. С другом своим, Кирюшкой, его-то я давно знаю. А этот новенький симпатичный такой, мордашка у него хорошенькая. Главное-то вежливый, сейчас вежливых мужиков ищи да свищи, а он всегда здоровается, про самочувствие спрашивает, ну чудо! Эх, будь я моложе.

– Мы не... – начала Арина.

– Да знаю, знаю, – перебила баба Зина и, прижимая к груди добытые цветы, двинулась обратно в подъезд.

У двери она обернулась и добавила уже мягче:

– Спокойной ночи, Риночка. Ты это не переживай. Всё у тебя хорошо будет, это я точно знаю.

Она скрылась за дверью, оставив Арину стоять с мусорным пакетом в руках и чувством, что земля вот-вот уйдёт из-под ног.

– Господи, – прошептала она. – Теперь ещё и баба Зина знает.

Она собрала остатки букета, тщательно подобрала всё до последнего лепестка, завязала пакет и побрела к мусорным контейнерам. Мокрый асфальт хлюпал под кедами, где-то в кустах шуршал дворовый кот. Обычный вечер спального района. Совершенно обычный. Только почему-то сердце всё ещё колотилось быстрее обычного, а перед глазами стояла насмешливая улыбка и чёрный гитарный кофр с наклейками.