Огни забытых городов

ГЛАВА 2. ЧУЖОЙ ДОПУСК

«Идентификация — это не проверка личности. Это проверка права на существование».

— Из инструктажа для операторов блокпоста «Саркофаг», 2034 год.

Поезд шёл на двадцати километрах в час, раздвигая темноту носовым прожектором. Луч выхватывал ржавые стены тоннеля, обрывки кабелей, разбитые указатели. В кабине пахло разогретым маслом и карбидом — работал газотурбинный двигатель, ровно гудя на малых оборотах. Приборная панель светилась жёлтым и зелёным. Ни одного красного индикатора.

Пока.

Я сидела в кресле водителя, положив руки на штурвал, но не управляла — поезд пока шёл по инерции, по прямому участку, и вмешательства не требовалось.

Глеб расположился в откидном кресле справа, пристёгнутый двумя ремнями. Молчал. Смотрел в темноту за лобовым стеклом и молчал.

Сона устроилась в пассажирском вагоне, развернув на сиденьях свой осциллограф, контейнер с реактивами, планшет и ещё какие-то коробочки. Когда я заглянула туда перед отправлением, она уже что-то считала, бормоча под нос.

Ратмир сидел в хвостовом вагоне, у задней гермодвери. Винтовка лежала на коленях, глушитель смотрел в пол.

Он выбрал позицию так, чтобы видеть оба входа в вагон и одновременно контролировать задний сектор через смотровую щель. Привычка. Я не спрашивала, почему он сел именно там. Если человек выжил с караванами на открытых участках, значит, знает, где ему сидеть.

Сорок семь процентов заряда на аккумуляторах. Сорок процентов топлива в баках газотурбинного. Двадцать три километра до зоны, где контактная сеть может дать подзарядку. Если сеть жива. Если рельсы не повреждены. Если спутник не сменит траекторию луча в ближайшие шесть часов. Каждое «если» — ещё один резистор в цепи. Слишком много сопротивления, слишком мало напряжения. Но поезд шёл, и это было главное.

Шёл мягко, почти бесшумно, во всяком случае здесь, в кабине, слышен был только гул турбины да шорох колёс по рельсам.

Я вспомнила, как в детстве ездила с отцом на старом электропоезде в депо. Тогда под колёсами пели рельсы, и отец говорил: «Слышишь, Кира? Это поёт сталь. Хороший звук. Значит, ток идёт ровно, и путь целый».

Сейчас сталь не пела. Она шуршала, скрипела, иногда взвизгивала на стыках.

Но этот визг тоже был хорошим знаком — рельсы ещё держали, ещё не разошлись, не просели. Тоннель был старым, довоенным. Стены из литого бетона, кое-где потрескавшегося от времени и вибраций.

На потолке — кабельные трассы, обмотанные ветхой изоляцией, кое-где порванной и свисающей лохмотьями. Я всматривалась в темноту впереди, пытаясь угадать, что ждёт за поворотом.

Планшет показывал карту, но карта — это одно, а реальность — другое. За девять лет тоннели могли обвалиться, затопиться, зарасти споровой плесенью или стать гнездовьем искрянок.

Мы не знали, что там впереди, но ехали. Потому что другого пути не было. Потому что остановка означала смерть.

— Глеб, — сказала я, не оборачиваясь. — Рассказывай про жетон.

Он замер. Я видела это боковым зрением — как напряглись его плечи, как пальцы опять ушли в карман. Тишина в кабине стала вязкой, как смола.

— Что рассказывать? — спросил он наконец.

— Откуда он у тебя. Что он даёт. Почему ты знаешь маршрут. И почему ты мне не сказал об этом до того, как мы загрузились в поезд и закрыли гермодверь.

Он вздохнул. Долго, тяжело — так вздыхают люди, которые понимают, что врать больше не получится.

— Жетон отца. Он служил в инженерных войсках, занимался эвакуацией спецконтингента. Когда начался коллапс, его часть перебросили на этот маршрут. Я нашёл жетон через три года после катастрофы, в его кабинете, в бывшем штабе. Там же — карты, схемы, протоколы.

— И ты молчал.

— Я не знал, существует ли поезд. Знал маршрут, знал, куда он вёл. Но не знал, сохранился ли состав. Думал, это просто ещё одна легенда.

— А когда я сказала, что нашла бронепоезд? — Понял, что легенда стала металлом. Я повернулась к нему.

Глеб сидел, опустив голову, пальцы всё ещё в кармане, но уже не теребили жетон — просто сжимали его, как талисман.

— Зачем тебе Хранилище? — спросила я тихо.

Он поднял глаза. В них не было страха. Только усталость.

— Связь. В Хранилище есть антенна дальнего действия. Я хочу отправить сигнал в южный сектор, где законсервирована моя семья. Жена, дочь. Их эвакуировали за три дня до коллапса. Я не знаю, живы ли они. Но если живы — сигнал может дать им знать, что я здесь. Что я иду.

Я молчала. В его словах была логика. Та самая, которую я боялась услышать. Потому что теперь я понимала: ради этого сигнала Глеб пойдёт на всё. Возможно, даже на предательство.

— Почему ты не сказал сразу? — спросила я.

— Потому что ты бы не взяла меня. Ты ищешь реактор, источник энергии. А я — связь. Тебе плевать на антенну, тебе нужен реактор. Если бы ты знала, что я отвлеку ресурсы на сеанс связи, ты бы нашла другого механика.

Я не ответила. Потому что он был прав. Если бы я знала это до отправления, я бы сто раз подумала. Но теперь мы были в пути. И другого механика не было.

— Ладно, — сказала я. — Расскажешь детали про жетон, когда подойдём к «Саркофагу». Если он нам понадобится, я должна знать всё.

— Понадобится, — кивнул Глеб. — Без жетона «Саркофаг» не пройти.

Тоннель уходил вниз, под уклон в двенадцать градусов. Поезд ускорился, несмотря на тормозные колодки, — масса давила вперёд, и турбина не успевала сбрасывать обороты. Я перевела двигатель в режим торможения, гидравлика зашипела, колёса заскрежетали. Запахло горелым металлом.

— Скорость! — бросил Глеб, хватаясь за поручень.

— Вижу. Двадцать пять. Тридцать.

Уклон нарастал. Планшет показывал профиль тоннеля: мы входили в глубокий участок, проложенный под руслом бывшей реки. Здесь потолок был ниже, стены давили на состав, и казалось, что бетон смыкается, как глотка.

Я сбросила обороты турбины до минимума и включила рекуперативное торможение — пусть аккумуляторы подзарядятся, если получится. Стрелка на указателе ёмкости дёрнулась и поползла вправо.

Сорок восемь процентов. Сорок девять. Хорошо. Значит, сеть рекуперации работает. Значит, на спусках мы можем хоть немного пополнять заряд.

Маленькая победа. Но тоннель всё равно давил.

На стенах появились первые следы «Саркофага» — контрольные датчики в защитных коробах, кабельные вводы, маркировка с предупреждениями.

Я сбавила скорость до десяти километров. Прожектор высветил впереди массивный металлический шлюз — две створки, сходящиеся под углом, как ворота бункера. Над ними — ряд мигающих индикаторов.

Сбоку — бронированная будка с затемнённым окном. Вокруг — тишина. Мёртвая, глухая тишина, нарушаемая только стуком моего сердца.

— Приехали, — сказал Глеб. — Это он. «Саркофаг». Блокпост номер семь. Последний рубеж перед глубокими тоннелями.

Я остановила поезд в тридцати метрах от шлюза. Дальше нельзя — зона поражения автоматической системы. Если датчики засекут несанкционированное приближение, включатся излучатели станционного подавления. Те самые, что вызывают фибрилляцию сердца.

— Рассказывай, — сказала я Глебу. — Что ты знаешь про эту систему?

Он отстегнул ремни, встал и подошёл к лобовому стеклу. В свете прожектора его лицо казалось вырезанным из дерева — резкие тени, глубокие морщины. — «Саркофаг» — это автоматический контрольный пункт. Установлен за год до катастрофы, предназначен для защиты эвакуационных маршрутов от несанкционированного доступа. Работает в автономном режиме, питание от геотермальной станции глубокого заложения. Система идентификации — радиочастотная, запрашивает код доступа по протоколу «свой-чужой». Если код не получен или неверен — активируются излучатели.

— Какой радиус?

— Сто метров от шлюза. В зону попадает весь состав.

— Мощность? — Смертельная. В документах отца было указано: тестовые испытания на животных показали остановку сердца в течение тридцати секунд после активации.

Я посмотрела на шлюз. Сто метров. Мы уже стояли в зоне поражения. Если бы система работала в активном режиме, мы были бы мертвы. Значит, либо она в режиме ожидания, либо что-то вышло из строя.

— Почему нас ещё не ударили? — спросила я.

— Система в пассивном режиме. Она ждёт запрос на открытие шлюза. Если мы просто пошлём сигнал «свой», она откроет. Если «чужой» — включит излучатели.

— А если не пошлём ничего? — Тогда будем стоять здесь, пока не кончится топливо или не придёт луч.

Я помолчала. Потом сказала: — Жетон твоего отца. Он подходит?

Глеб достал из кармана плоский металлический прямоугольник. Жетон был старый, с облупившейся эмалью, но номер на нём читался чётко: ИВ-7732-К. — Это жетон офицера инженерных войск. Уровень допуска — «Дельта». Если база данных системы не обновлялась с момента катастрофы, она должна его принять.

— Должна или примет? — спросила я.

Он посмотрел мне в глаза. — Я не знаю.

Сона пришла в кабину без вызова. Видимо, почувствовала, что поезд встал, и решила, что её расчёты опять нужны. — Что тут? — спросила она, протискиваясь в дверь.

Осциллограф она оставила в вагоне, но планшет держала в руках, готовая в любой момент начать считать.,

— «Саркофаг», — ответила я. — Автоматический блокпост. Требуется код доступа.

— И?

— И у нас есть жетон. Возможно, он подойдёт.

— Возможно? — Сона нахмурилась. — То есть мы ехали тридцать километров, чтобы упереться в шлюз, который нас убьёт, если мы ошибёмся?

— Мы проехали семь километров, — поправила я. — До Хранилища ещё двадцать три. И да, этот шлюз нас убьёт, если ошибёмся.

Она замолчала, переваривая информацию. Потом спросила: — Какая частота у системы идентификации?

Глеб пожал плечами. — Не знаю. В документах ничего не было.

— Тогда я могу замерить, — сказала Сона. — Если система активна, она должна излучать на частоте запроса. Я поймаю сигнал осциллографом, мы узнаем модуляцию и, может быть, сможем подобрать код без жетона.

— Нет, — сказала я.

— Почему? — Потому что, если ты начнёшь сканировать, система может перейти в активный режим и включить излучатели раньше, чем мы попробуем жетон. Мы не знаем, как она реагирует на попытки взлома.

Сона поджала губы. — То есть мы просто суём жетон в сканер и надеемся на лучшее?

— Да. Именно так.

Ратмир вошёл бесшумно. Встал в дверях, опершись плечом о косяк, винтовку держал стволом в пол.

— Слышал разговор, — сказал он. — Какие варианты, если жетон не сработает?

Я повернулась к нему. — Если жетон не сработает, у нас есть примерно тридцать секунд, чтобы увести поезд из зоны поражения. Скорость у нас — двадцать километров в час максимум на подъёме. За тридцать секунд мы уйдём на сто шестьдесят метров. Зона поражения — сто метров. Теоретически можем успеть.

— Теоретически? — переспросил он.

— Теоретически. Если двигатель не заглохнет. Если рельсы не разойдутся. Если излучатели не бьют дальше ста метров.