Адвокат невозможных

Светлые линии на панели погасли. Зал номер семь снова стал просто комнатой без окон.

Сотников собирал вещи молча. У двери он все же задержался рядом с Левиным.

- Мы подадим апелляцию. Там человек председательствует. Живой судья может решить иначе.

- Может, - согласился Левин. - Но знаете, в чем ирония, Глеб? Вы весь процесс пугали машину тем, что она бездушна. Что она не поймет живого ребенка. А она прочитала закон ровно так, как написано, и не отняла у мальчика ни рубля. Бездушная машина оказалась к нему человечнее, чем родная тетка с живой, как вы говорите, душой. Подавайте апелляцию. Посмотрим, чья возьмет.

Сотников ничего не ответил и вышел. Лидия Венгер прошла мимо, не взглянув на Левина, и в кольцах ее отразился ровный свет без теней.

Левин еще минуту сидел один в пустом зале. Потом сложил бумаги, которые так и не открыл, и достал планшет - позвонить в Дом ребенка номер четыре. Заведующая ответила сразу.

- Выиграли, - сказал Левин. - Он наследник. Все, что родители ему оставили, - его.

- Слава богу, - выдохнула женщина на том конце. - А ему имя надо. В свидетельстве пока «Ребенок М.». Совсем не дело.

Левин подумал о двух спиралях, подсвеченных третьей между ними. О подписях под согласием - двух подписей людей, которых уже нет на свете, оставивших после себя одну новую жизнь.

- Мирон, - сказал он неожиданно для себя. - Если опека не против. Мирон Игоревич Венгер. От слова «мир». Хорошее имя для того, с кого все началось.

Он убрал планшет и вышел из зала без окон. Город встретил его умытыми после ночного дождя улицами и косяком беспилотных такси у подъезда. Справочная система снова узнала его лицо и высветила в воздухе короткое: «Левин А. С., заседаний на сегодня нет». Город знал про него все - где он был, куда едет, сколько ему осталось дел до вечера.

И только про одного человека во всем этом всезнающем городе система пока молчала. В Доме ребенка номер четыре, в кроватке с подогревом, спал гражданин Российской Федерации, которого еще час назад закон не умел назвать, а теперь - с полным правом собственности на три квартиры и восемьдесят миллионов - звали Мирон. Первый из тех, кого выносила машина. Не последний.

Левин поднял воротник, шагнул под голографическую Фемиду с ее вечными весами и впервые за день улыбнулся. Весы, наконец, качнулись в верную сторону - и неважно, держала их живая рука или строка кода. Главное, что ребенок остался ребенком, а не превратился в продукт. Остальное город как-нибудь запомнит сам.

Дело второе

Наследник самому себе

о человеке, что пережил собственную смерть

❦

Артёму Левину было шестьдесят семь, и он отказывался омолаживаться.

Это давно стало его визитной карточкой - едва ли не более известной, чем выигранные дела. В мире, где люди после восьмидесяти выходили на утреннюю пробежку с лицом тридцатилетних, где седину носили только из эстетического каприза, а морщину можно было разгладить за обеденный перерыв, адвокат Левин ходил по судам настоящим стариком. С настоящими залысинами, настоящими мешками под глазами и настоящей привычкой щуриться, когда собеседник говорил глупость. Журналисты называли это «позой». Левин называл это лицом. «Я двадцать лет зарабатывал каждую эту морщину, — сказал он как-то в интервью. - С какой стати я отдам их косметологу?»

За семнадцать лет, прошедшие с дела о ребёнке из искусственной утробы - того самого Мирона Венгера, который теперь, говорят, поступил на юрфак, — Левин стал в профессии фигурой почти легендарной. Он брался за дела, от которых отказывались все: за безнадёжные, неудобные, такие, где закон ещё не придумали, а жить уже надо. Его называли «адвокатом невозможных клиентов». Он не возражал.

Сегодняшний клиент был, пожалуй, самым невозможным из всех. Хотя бы потому, что был мёртв.

Зал заседаний гражданского суда изменился даже сильнее, чем Левин. Чёрной панели, перед которой он спорил пятнадцать лет назад, больше не было - ФЕМИДУ третьего поколения признали морально устаревшей. Теперь судейское место занимала ФЕМИДА-7: не панель, а мягко светящаяся сфера под потолком, медленно вращавшаяся, как маленькая планета из жемчужного света. Она видела всех сразу, слышала интонации, считывала микромимику и - по слухам, которые разработчики не подтверждали и не опровергали, - понимала иронию. Старые адвокаты её за это недолюбливали. Молодые перед ней робели.

Стены зала по желанию сторон могли превращаться в экраны, столы выращивали из себя интерфейсы по жесту, а воздух над центром зала был отведён под так называемое «поле представления доказательств» - пустую кубическую зону, где разворачивались голограммы, документы и, как сегодня, свидетели.

Потому что сегодня свидетель должен был явиться из сети.

Зал был набит так, как Левин не видел давно. Дело Меньшова гремело в новостях третий месяц: первый в России мёртвый миллиардер, судящийся за собственное наследство, - такое пропустить было нельзя. Зрительские ряды заняли с ночи, в проходах стояли, у дверей дежурила охрана. А над головами собравшихся, под самым потолком, висело облако репортёрских камер - десятки крошечных, размером с шмеля, дронов-операторов новостных служб. Они почти не жужжали, висели неподвижно, как мошкара в луче, и лишь чуть поводили линзами, выбирая ракурс; каждая транслировала картинку в свою студию, и где-то там, снаружи, миллионы людей смотрели на этот зал глазами роя. Раньше в суд пускали тележурналистов с громоздкими камерами на плечах. Теперь камеру размером с пуговицу мог пронести кто угодно, и запрет на съёмку давно стал бессмысленным - суд лишь требовал, чтобы дроны не залетали в «поле представления доказательств» и не заслоняли участников. Левин относился к ним как к погоде: раздражают, но не отвертишься.

Левин разложил перед собой бумаги. Да, всё ещё бумаги. Помощница давно махнула рукой.

Напротив, за столом истца, располагалась команда, которая стоила как небольшой город. Возглавлял её Дмитрий Карлович Корф – один из лучших адвокатов страны, человек с лицом, которое он, в отличие от Левина, обновлял регулярно, и потому выглядел ровно на сорок, хотя ему было под семьдесят. Они с Левиным знали друг друга тридцать лет. Уважали. И с удовольствием уничтожали друг друга в залах судов.

Рядом с Корфом сидела истица - Алиса Гордеева-Меньшова, тридцати лет, вдова. Четыре года назад — Мисс Россия. Два года назад - жена миллиардера Аркадия Меньшова, который был старше её на пятьдесят восемь лет. Два месяца назад - вдова. Она была красива той отполированной красотой, которую теперь умели делать в клиниках, но Левин, приглядевшись, понял, что ей и делать-то ничего не приходилось. Природа постаралась сама. Алиса сидела очень прямо и смотрела в поле представления доказательств с выражением человека, ожидающего неприятностей.

И не зря.

- Заседание открыто, - произнесла ФЕМИДА-7. Голос у неё был тёплый, чуть бархатистый, совершенно человеческий. - Слушается дело по иску Гордеевой-Меньшовой Алисы Викторовны о выделении супружеской доли и признании права на наследство Меньшова Аркадия Львовича. Ответчики по делу - Меньшов Лев Аркадьевич и Меньшова Вера Аркадьевна, дети наследодателя от первого брака, заявившие также встречные требования о составе наследственного имущества. Интересы наследодателя и его волеизъявление представляет адвокат Левин Артём Сергеевич, действующий в порядке, определённом судом для настоящего дела. Стороны, прошу подтвердить готовность.

- Готова, - сказала Алиса тихо.

- Готовы, за двоих ответил Корф.

- Готовы, - подтвердила адвокат детей.

- Готов, - сказал Левин.

- Перед началом, - продолжила сфера, - фиксирую процессуальную особенность настоящего дела, не имеющую прямых аналогов в практике. Сторона, представляемая адвокатом Левиным, заявляет ходатайство о допуске к участию в деле самого наследодателя, Меньшова Аркадия Львовича, в качестве лица, дающего объяснения. При том что Меньшов Аркадий Львович внесён в реестр умерших записью от четырнадцатого апреля сего года. Адвокат Левин, вы настаиваете на ходатайстве?

- Настаиваю, уважаемый суд.

- Сторона истца возражает?

Корф поднялся - неторопливо, красиво, как поднимаются люди, уверенные, что зал принадлежит им.

- Уважаемый суд, мы не просто возражаем. Мы полагаем само это ходатайство лучшим доказательством абсурдности позиции нашего уважаемого оппонента. Нельзя «дать объяснения» от лица покойника. Можно прослушать в суде запись его голоса, посмотреть видеообращение, что угодно. Но мой коллега предлагает суду беседовать с мертвецом так, будто тот вышел покурить. Это не процессуальное действие. Это спиритический сеанс.

В зале кто-то хмыкнул. ФЕМИДА выждала ровно секунду.

- Возражение принято к сведению. Однако суд отмечает, что вопрос о том, является ли источник, который сторона Левина намерена представить, «записью» либо «лицом», составляет существо настоящего спора и не может быть разрешён до его рассмотрения. Поэтому суд допускает участие источника в режиме дачи объяснений, с оговоркой, что его процессуальный статус будет определён решением. Адвокат Корф, вы сохраняете право оспорить каждое объяснение. Приступим. Сторона истца, изложите требования.

Корф склонил голову - мол, принято, посмотрим, кто будет смеяться последним.

- Уважаемый суд. Дело наше печально, но просто. Аркадий Львович Меньшов - человек, которого знала вся страна. Промышленник, меценат, личность яркая и, чего скрывать, тяжёлая. Сорок лет он строил империю: металлургия, орбитальная логистика, биотех. К восьмидесяти семи годам он подошёл одним из богатейших людей России - и, что важно для нашего дела, подошёл к ним стариком в самом буквальном смысле. В мире, где любой клерк к сорока заказывает себе лицо двадцатилетнего, миллиардер Меньшов выглядел на все свои годы: морщины, пигментные пятна, лысина. И это, уважаемый суд, не каприз и не поза, как у нашего уважаемого оппонента. Это злая ирония судьбы. Дело в том, что Аркадию Львовичу омоложение было противопоказано.

Корф выдержал паузу, давая залу осознать парадокс.

- Да, именно так. Клеточное омоложение, поставившее старость на колени, подходит не всем. У небольшого процента людей - доли процента — регенеративная терапия запускает не обновление, а перерождение тканей: попросту говоря, рак, агрессивный и быстрый. Это называется регенеративной несовместимостью, и Аркадий Львович был одним из таких несчастливцев. Установлено это было пятнадцать лет назад, после первой же пробной процедуры, едва не стоившей ему жизни. Вдумайтесь в положение этого человека. Он мог купить остров, корпорацию, целую отрасль. И единственное, чего он не мог купить ни за какие деньги, - собственную молодость, ту самую, что любая секретарша получает в обеденный перерыв. Для гордого, привыкшего получать всё человека это стало незаживающей раной и, не побоюсь слова, манией. Он ненавидел зеркала. Он ненавидел своих помолодевших ровесников. Тело же его, к слову, благодаря лучшей в стране поддерживающей медицине оставалось крепким: он плавал по утрам в открытом море, работал по двенадцать часов и изводил подчинённых с неубывающей энергией. Старое лицо на молодом моторе - вот что такое был Аркадий Меньшов.

Корф чуть понизил голос.

- А вот чего он не сделал - так это завещания. И тут, увы, сказалась другая его черта: суеверность. Аркадий Львович был патологически суеверен и верил, что написать завещание - значит самому назначить себе дату. Сколько ни уговаривали его юристы, он гнал их прочь: «Кто пишет завещание, тот сам зовёт смерть в гости». Не смерть пришла и без бумаги. А состояние, которое мы сегодня делим, оценивается в сумму с одиннадцатью нулями.

Поле представления доказательств послушно развернуло диаграмму активов - башни цифр, от которых у Алисы чуть дрогнули ресницы.

- Два года назад Аркадий Львович женился на моей доверительнице. Брак, что бы ни писали в сети, был настоящим: они жили вместе, вели общее хозяйство, путешествовали. Четырнадцатого апреля Аркадий Львович, отдыхая на своей яхте в Эгейском море, спустился искупаться в одиночестве - он любил плавать один, на рассвете - и не вернулся. Сердечный приступ в воде. Тело нашли через сорок минут. Реанимация результата не дала. Смерть зафиксирована судовым врачом и подтверждена греческими, а затем российскими властями. Свидетельство о смерти - в материалах дела.

Корф сделал скорбную паузу, ровно отмеренную.

- Аркадий Львович не оставил завещания. И вот здесь, уважаемый суд, начинается то, ради чего мы собрались. При отсутствии завещания наследование происходит по закону. Наследники первой очереди - супруга и дети. Их трое: моя доверительница и двое взрослых детей от первого брака. Но прежде чем делить наследство, закон велит выделить супружескую долю. Статья тысяча сто пятьдесят Гражданского кодекса, статья тридцать четыре Семейного кодекса. Всё имущество, нажитое в браке, - совместная собственность супругов. Половина принадлежит вдове не как наследнице, а как совладелице. И лишь вторая половина образует наследственную массу, которая делится на троих.

Он развёл руками - широко, щедро.

- Мы пришли не отнимать. Мы пришли получить причитающееся по закону. Половина - супружеская доля. Плюс треть от оставшейся половины — наследственная доля. Итого моя доверительница вправе получить две трети состояния. Это не жадность вдовы, как наверняка попытается представить мой уважаемый оппонент. Это арифметика, написанная законодателем задолго до нас. У меня всё.

- Благодарю, - сказала ФЕМИДА. - Сторона ответчиков, ваша позиция.

Поднялась адвокат детей - сухая, деловитая женщина по фамилии Швец.

- Уважаемый суд, дети Аркадия Львовича не оспаривают права вдовы на супружескую долю как таковую - спорить с Гражданским кодексом бессмысленно. Но мы заявляем встречное требование о проверке состава совместно нажитого имущества. Значительная часть активов создана Аркадием Львовичем за десятилетия до второго брака. Эти активы - его личная собственность, в супружескую долю не входят и подлежат разделу между всеми тремя наследниками поровну. Проще говоря: вдова хочет посчитать своей половиной и то, что было нажито за полвека до её появления. Мы против. Вот, по сути, и всё наше расхождение с истицей. С позицией же адвоката Левина, — она чуть поморщилась, - мы, как и истица, не знаем, что делать. Покойный есть покойный.

- Учтено, - сказала сфера. - Прежде чем суд предоставит слово адвокату Левину, суд отмечает присутствие самих ответчиков и предлагает им, при желании, кратко высказаться лично.

Дети Меньшова от первого брака составляли странную пару. Лев Аркадьевич, пятидесяти двух лет, выглядел старше Алисы лишь самую малость - омолаживался агрессивно, носил спортивный пиджак на голое тело и часы, стоившие как квартира. Вера Аркадьевна, сорока восьми, наоборот, словно нарочно подчёркивала возраст: строгий костюм, очки, которые давно никому не были нужны медицински и потому стали украшением людей, желающих выглядеть умными. Они не смотрели друг на друга. По слухам, они не разговаривали лет десять.

- Я скажу, - Лев встал, поддёрнув пиджак. - Уважаемый суд, я отца, честно говоря, терпеть не мог. Он меня в грош не ставил, называл «дорогой безделушкой». Дмитрий Карлович вон трогательно рассказал, как папа страдал, что не может помолодеть. А я вам скажу: он и стариком всех нас пережёвывал и выплёвывал, так что не надо про несчастного дедушку. Завещания не оставил - Дмитрий Карлович говорит, суеверие. Может, и суеверие. А может, просто назло - чтоб мы все после него передрались. С него бы сталось. И вот, пожалуйста, дерёмся. - Он развёл руками. - Но даже я не додумался бы притащить его призрак в суд. Это, простите, перебор. Он и живой-то всех изводил, а теперь его ещё и из розетки не выключить.

- Лёва, сядь, - не оборачиваясь, сказала Вера.

- А ты мне не указывай, ты мне десять лет не указывала и не начинай.

- Я скажу иначе, уважаемый суд. - Вера поднялась, и Лев, побурчав, сел. - Мой брат прав в одном: отец был тяжёлым человеком. Но он был. Его уже нет. Я простилась с ним на похоронах, бросила горсть земли и плакала - впервые за двадцать лет. А теперь мне сообщают, что он в сети и намерен распоряжаться заводами через голову собственных детей. Я не знаю, что хуже: потерять отца или узнать, что он не считает нужным даже умереть по-человечески, не спросив нас.

Она села, поджав губы. В пустом кубе поля представления доказательств что-то едва заметно дрогнуло - будто там, в глубине, кто-то слушал и сдерживался. Но пока молчал.

- Стороны высказались, - подытожила ФЕМИДА. - Адвокат Левин. Суд слушает вас. И, признаюсь, слушает с интересом.

Левин встал. Колени щёлкнули - он не стал их чинить, как не чинил всё остальное.

- Уважаемый суд. Мои коллеги построили красивое здание на одном-единственном фундаменте. На том, что Аркадий Меньшов мёртв. Уберите этот камень - и всё здание сложится. А я намерен показать суду, что камень с трещиной.

Он коснулся стола, и в поле представления доказательств возникла запись - медицинский протокол.

- Никто не спорит, что тело Аркадия Меньшова погибло. Сердце остановилось, кровь не вернулась к мозгу, биологический организм прекратил существование. Это факт, и я его не оспариваю. Я оспариваю вывод, который мои коллеги делают из этого факта. Они говорят: тело умерло, значит, человек умер, значит, открылось наследство. Я утверждаю, что между первым и вторым звеном этой цепи - пропасть, которой еще год назад не было, а сегодня есть.

Он сменил запись. Появилось изображение - маленький, с ноготь, серебристый предмет, похожий на семечко с тончайшими нитями.

- За два месяца до гибели Аркадий Меньшов одним из первых в России прошёл процедуру нейроинтеграции. В его мозг был имплантирован вот этот модуль — «Мнемозина». Технология, о которой все слышали и которой пока мало кто может воспользоваться. Модуль в течение нескольких недель копирует личность и сознание носителя: память, привычки, способ мышления, манеру речи, - всё, что мы привыкли называть словом «я». А в случае гибели тела модуль переносит это «я» в защищённое сетевое хранилище, где оно продолжает функционировать. Думать. Помнить. Принимать решения.

Левин обвёл взглядом зал.

- И чтобы суд понимал, зачем человек идёт на вживление чужеродного предмета в собственный мозг, надо сказать о второй половине этой технологии. Сама по себе «Мнемозина» - лишь хранилище. Дом, в котором сознание ждёт. Ждёт чего? Нового тела. Параллельно с нейроинтеграцией уже не первый год ведётся разработка направленного клонирования - выращивания биологического тела-носителя из клеток самого человека. Не ребёнка, прошу заметить, а взрослого, готового тела, в которое, по замыслу разработчиков, и предстоит однажды загрузить сохранённое сознание из сети. Человек умирает в старом теле - и просыпается в молодом, выращенном специально для него. Вторая жизнь в полном смысле слова.

- Технология эта, - продолжал Левин, - пока не доведена до конца. Тело вырастить научились, а вот перенос сознания в живой мозг, не повредив ни сознание, ни мозг, - ещё нет. Когда научатся - не знает никто. Оптимисты говорят: год-два. Осторожные: десять, а то и больше. Может статься, что и завтра, а может - что не при нашей жизни. Но сама дорога уже проложена, и тысячи людей сделали ставку на то, что доедут по ней до конца. Аркадий Меньшов был из них. И для него, уважаемый суд, это была не блажь скучающего богача. Это был единственный путь. Вспомните, что сказал мой коллега: Меньшову омоложение было заказано навсегда, его собственное тело отказалось становиться моложе под страхом смерти. Так вот клон - это тело, выращенное заново, с чистого листа, без той роковой несовместимости. То, в чём отказала ему родная биология, обещала вернуть биология новая. Аркадий Львович, которому медицина закрыла дверь молодости, нашёл окно. Он лёг под скальпель ради одной-единственной цели: дождаться в сети, пока доделают клонов, и вернуться в мир молодым. Он не готовился умирать. Он готовился переждать.

- И заметьте, - Левин сделал шаг вперёд, - в этом замысле нет ничего общего с тем суеверием, о котором рассказал мой коллега. Завещания Меньшов не писал, потому что боялся накликать смерть, - это правда. Но имплант он поставил не вопреки этому страху, а в полном согласии с ним. Подумайте сами: человек, панически не желавший умирать, не стал бы готовить раздел имущества - но с радостью ухватился бы за технологию, обещавшую не умирать вовсе. Завещание для него было признанием конца. А «Мнемозина» - отрицанием конца. Одно он отверг, другое принял - по одной и той же причине. И, как мы сейчас увидим, он своего добился: конец не наступил.

Корф поднялся:

- Уважаемый суд, мой коллега описывает рекламный буклет. Технически это резервная копия. Архив. Я тоже храню свои фотографии в облаке, но не считаю облако собой.

- Прекрасное сравнение, - отозвался Левин, - я к нему ещё вернусь, коллега, и оно сыграет против вас. Но сначала - закон. Поле, статью шестьдесят шесть.

В воздухе развернулся текст федерального закона.

- «Об основах охраны здоровья граждан». Статья шестьдесят шесть, пункт второй. Единственная норма во всём российском праве, которая отвечает на вопрос, когда человек считается умершим. Цитирую дословно: «Моментом смерти человека является момент смерти его мозга или его биологическая смерть, то есть необратимая гибель человека». Прошу суд вдуматься в эти слова. Закон называет смертью не остановку сердца. Не прекращение дыхания. Закон называет смертью два состояния: смерть мозга - или необратимую гибель. Необратимую, уважаемый суд. То есть такую, после которой возврата нет.

Он сделал паузу.

- А теперь вопрос на одиннадцать нулей. Можно ли назвать необратимой гибель человека, чьё сознание в эту самую секунду находится в зале суда, слышит меня и, зная Аркадия Львовича, наверняка уже рвётся вставить язвительное замечание?

- Рвусь, - сказал воздух.

Зал ахнул - разом, в один вздох. Кто-то привстал, по рядам прокатился гул, и десятки крошечных репортёрских камер, до того смирно висевших в воздухе, разом качнулись к центру зала, ловя момент, ради которого все сюда и набились: мёртвый миллиардер заговорил.

Голос пришёл из поля представления доказательств - скрипучий, желчный, с одышкой курильщика, которой у сетевого сознания быть не могло, но которую оно заботливо сохранило. В кубе света соткалась фигура: сгорбленный дряхлый старик в халате, с пигментными пятнами на лысине, с злыми умными глазами, утопленными в складках век. Он сидел в кресле, которого не существовало, и постукивал по подлокотнику пальцами, которых тоже не существовало.

- Аркадий Меньшов, - представился старик и оглядел зал. - Бывший, как мне тут сообщили, человек. Корф, ты постарел. Лицо новое, а глаза те же - жадные. Алиса, девочка. - Голос на секунду изменился. - Не ёрзай, тебе не идёт. Лёва, «из розетки не выключить» - это ты хорошо сказал, узнаю сына, всегда умел подобрать тёплое слово отцу. А ты, Вера, - голос смягчился, - здравствуй, дочь. Я слышал каждое твоё слово. И про горсть земли тоже.

Вера, не ожидавшая, что мёртвый отец ей ответит, осеклась и отвернулась, но Левин заметил, как у неё дрогнули плечи.

Алиса побледнела под слоем безупречной кожи.

- Уважаемый суд! - Корф почти кричал. - Я заявляю категорический протест! Это представление, спектакль, дипфейк, управляемый стороной Левина! Нельзя допустить, чтобы программа, имитирующая голос покойного, влияла на исход дела о наследстве! Завтра он приведёт сюда говорящую куклу и скажет, что это его клиент!