Харбинская «кувалда»

– А что у тебя там с командующим Северным фронтом Кедриным вышло?

– А-а, с ним-то? Ну так я приезжаю с флотской братвой на подмогу фронту и узнаю нерадостные вести. Комфронта, вместо наступать, людей в тылу пачками расстреливает – всяких учителей, землемеров, гимназистов, отставных инвалидов. Ну, вам знакомо. Тыщи две, наверное, уже положил в землю – увлекся, что называется. А фронт стоит, и белые к нам в гости идут уже вместе с англичанами и пушками.

Пошел я к нему в штабной вагон, два китайчонка на меня штыки уперли, балакают: «Насяльника нелиззя!» Я стволы аккуратно в стороны отвел и ногами их, в брюха ихние,– лежат точно два червяка извиваются. Я внутрь, маузер вынул, если что, и говорю вежливо: «Ты чё творишь, Кедрин? Ты, сука, расстрелами занимаешься, а у тебя белые уже наступают вовсю! Павлин, блин, Виноградов на пароходе прибежал, слезами обливается, что Архангельск у него взяли, а у тебя так скоро и Вологду заберут. „Я тыл укрепляю!“ Ты, блин, тыл укрепляешь, а у тебя фронт сейчас рассыпется, как англичане морскую артиллерию подвезут. А ну, давай наступление!»

Тут, чувствую, щекочет будто меня, обернулся, а там его женка, чекистка, из нагана в меня целит. Я наган забрал, по заднице ей наподдал. – Тут Берия мелко засмеялся. – Потом Кедрина шуганул. Он так от этого расстроился, видать, что из комфронта в чекисты попросился: без особых отделов жизнь ему стала не мила – среди вашего брата ему безопаснее показалось, чем с братишками.

– А что вы?

– Сели с братвой на паровоз и двинули по чугунке, белых с англичанами выбивать. Приехали только, как прилетел шестидюймовый английский гостинец и меня оглушило. Очнулся в плену. Но ненадолго я там задержался, убег… Думали, холодное море меня остановит… Врешь!

– Не понравился Кедрин?

Иван ответил уклончиво:

– Я вот чё думаю иногда: Кедрин опосля тыщи пленных офицеров в землю уложил, а с хрена ли? Они ж уже разоружились перед савейской властью, нет? И ведь много раз, когда наши так поступали. Да еще в тридцать первом, дело «Весна». Да еще в тридцать седьмом: тут и старых офицеров взяли, да и новых краскомов полно. А вот хочу спросить вас, не жалеете вы об ентом сейчас? Вот даже в последней войне с финнами это чувствовалось. Командование войсками… не то боятся до поноса, не то думать разучились. В котлы, слышь, сами лезли дивизиями, точно коты на валерьянку!

Офицера между тем – тварь полезная, как коняшка. В инпериалистическую войну они немца сколько держали, в коренную Рассею не пущали, отходили без спешки. Они и сейчас, возьми их в дело, может, дальше Минска и Киева немца не пустили бы? Нет? У Гитлера, чай, все офицера, поди, еще инпериалистическую помнят и свое дело знают. А наши вот только сейчас, на лютой крови братишек школу эту проходят… Иначе как понять, что, втрое больше танков имея, вдвое самолетов, столько нашей земли про…

– Да ты, гляди, философ, Иван, – прервал его Берия. – Но что толку поминать о том, что сделано? Бьемся мы с фашистом насмерть сейчас, какие есть. Все для победы народ делает…

– Верно, когда водку пьешь, обо всяком подумаешь. Говорят, опять же, у нас незаменимых нет – а глянь, Иван таки занадобился. Значитца, есть и незаменимые…

– А вот скажи ты мне, Иван, спросить хочу: и белых офицеров, и советских тебе по-хозяйски жаль, так? А вот смотри, когда от ареста уходил, ты побил кучу оперативников. А это все наши люди, проверенные в деле. И что ты чувствовал, когда их убивал?

– Что чувствовал? Отдачу от маузера. Рожи мне ихние не понравились, сволочь деревенская, я сам такой – чем они выше меня, что за мной приехали? От лошадей польза есть, а от стаи бешеных хорьков – никакой, окромя вреда.

– Да, Иван, я вот тоже размышляю: что если б кто-то из маршалов, которых мы репрессировали, оказался человеком с такой начинкой, как у тебя? Как бы все повернулось?

– Таких, как я, не берут в маршалы.

– Да. И думаю, поэтому-то ты все еще жив. Для низового звена ты слишком выдающийся экземпляр. Молот создан, чтобы бить, и нечего жаловаться, что он бьет не туда, если руки кривые, как у негодяя Ежова. Сам товарищ Сталин, кстати, давая задание, назвал тебя «наш советский супермен».

– А Кедрин, кстати, где сейчас? – поинтересовался Иван.

– Мы его расстреляли, – ответил Берия. – Надоел этот интриган. И главное: товарищ Сталин хочет, чтобы вы отправлялись как можно скорее. Надо опередить американцев.

Глава 6

Знакомство

В большой комнате без окон и без мебели собрались восемь человек, одетых в черные комбинезоны советских десантников, без знаков различия. Они стояли полукругом. За их спиной у двери находился лейтенант НКВД и двое конвойных с кобурами на поясах, в фуражках с синими околышами.

Собравшиеся люди оглядывают настороженно друг друга. Среди них средних лет негр и китаец.

– Нас сюда расстреливать, что ли, привезли? – неделикатно спрашивает вслух кряжистый человек, с продубленным лицом моряка и глубоко въевшимся в ногти машинным маслом.

– Непохоже, зачем тогда нас переодели? Порядок другой, – лениво роняет здоровый парень с низким лбом и холодными глазами убийцы.

– Вот такого же лейтенанта я хлопнул в компании своей женки! – замечает с кривой улыбочкой невысокий и молодой, с выправкой кадрового военного.

Лейтенант у двери вздрагивает и кладет руку на кобуру.

В это время дверь распахивается и в комнату бесшумной походкой зверя входит громадный человек средних лет с гранитным лицом убийцы и пронзительно-синими глазами. На его поясе кобура, хотя одет он в такой же комбинезон без знаков различия.

– Всем здравствуйте, смертнички! – говорит он весело, становясь напротив присутствующих. У нескольких, включая негра с китайцем, брови лезут вверх; парень же, откуда-то знающий порядок расстрелов, наоборот, вдруг сильно прищуривается.

– Меня зовут товарищ Иван. Кое-кто из вас меня знает, другие еще узнают, – говорит вошедший. – Вы, будучи смертники, поступаете под мое командование и получаете надежду остаться в живых и быть награжденными Родиной. Однако любое мое распоряжение обязательно, и не выполнивший его будет убит на месте. Товарищ лейтенант подтвердит, что я имею власть над жизнью любого из вас.

Чекист значительно кивает. Прибывший затем душевынимательно смотрит на парня с холодными глазами.

– А ты меня помнишь, Степан, как ты меня дубиной по голове лупил, оглушить пытался перед расстрелом? Вы тогда оглушенных людей возили на полигон, верно? Три раза подряд въехал, да больно так, сука. Пока капитан Матвеев не велел тебе: «Хватит, на другой раз отложим». Не срослось, другого раза у вас не вышло. Помнишь?

– Ну, помню… – цедит тот.

– Это хорошо, что помнишь. Не получилось у вас, потому что я живучий. Я тебя, кстати, специально попросил привезти… – Молниеносно выхватив пистолет, он стреляет в лоб Овчине и быстро прячет оружие, прежде чем убитый безвольно обрушивается на пол.

– Своей рукой хотел убить эту тварь, так больно он меня по башке тогда огрел! Поэтому-то я и выбрал его, чтобы лично расчесться! – с белозубой улыбкой объясняет Иван. – Я ведь не превысил полномочия, товарищ лейтенант? – вежливо спрашивает он лейтенанта, схватившегося за кобуру. – Чой-то вы за пистоль хватились? Мне на вас задачи товарищ генеральный комиссар не поставил. Иначе бы вы уже лежали. Все трое.

– Нет, – отвечает тот, расслабляясь, – не превысили. Но хочу заметить, что это помещение не предназначено для ликвидаций.

– Да, кстати, и пример всем надо было дать, что я на руку быстрый, а с другой стороны, невиновных передо мной людей я беспричинно не убиваю, – добавил Иван. – Товарищ лейтенант, распорядитесь вынести труп, – обратился он к чекисту.

Лейтенант зыркнул исподлобья, но кивнул караульным, которые привычно взяли убитого за руки и ноги и потащили вон.

Сцена произвела впечатление только на тех, кто не знал Ивана, – они стояли изумленные. «А разве так можно было?»

– Представлюсь тем, кто меня не знает, – зовут меня товарищ Иван, я бывший революционный матрос, партизан, а впоследствии гражданский человек. – И, заметив улыбки на незнакомых ему лицах, добавил: – А кто из вас ухмыльнется, случайно узнав мою фамилию, тот получит в рожу! – Он показал громадный, обросший шерстью кулачище. – Колыванова спросите, он знает.

Сергей Колыванов, среднего роста, коренастый, с длинными руками, задумчиво потерев челюсть, кивнул: «Знаем».

– Родина хотит дать нам опасное поручение на востоке нашей страны и даже дальше.

– В Тихом океане, что ль? – без стеснения спросил наголо бритый летчик.

– Некоторые и карту знают, оказывается. Значит, учить меньше придется, – прищурился Иван. – Летун, ты учти, я знаю, что ты крутой, и немцы, которые тебя беспокоили, они вконец долетались. Но и ты у меня дотрависси, ежели будешь встревать в мою руководящую речь. Задача будет поставлена в срок. Желающие обратно в камеру смертников есть? Нет? Тогда диспозиция: в ближайшие месяцы все пройдут спецподготовку, подновят свои умения, приобретут новые. А потом Родина нас пошлет. Очень далеко пошлет, в смысле.

Глава 7

Подготовка

Бывших смертников в закрытом автобусе перевезли на базу спецподготовки НКВД в Подмосковье. Здесь на обширной территории, огражденной высоким забором с колючей проволокой поверху, готовились диверсионные и разведывательные группы для дальней заброски за линию фронта. Одни группы приходили, другие уходили, чаще всего, чтобы никогда уже не вернуться обратно. Только инструкторский состав по большей части оставался прежним.

Новая жизнь началась для бывших «врагов народа» сразу. Начальник физподготовки, ростом почти с Ивана, здоровый борец и штангист лет тридцати, слегка иронически осмотрел выстроившуюся напротив него новую группу.

– Дедов привезли, молодежь закончилась, – констатировал он с легким смешком, искоса глянув на холодное лицо Ивана. Стоявшие тут же инструкторы базы, среди которых были опытнейшие снайперы, подрывники и рукопашники, пришедшие взглянуть на новичков, тоже засмеялись. Все они были молодые, немного за двадцать, но уже со значками мастеров спорта.

Потом здоровяк заметил Ивана Линова, которого по причине ярко выраженной китайской внешности сложно было не узнать. Явление китайца из небытия заставило его приподнять бровь. Когда-то они были знакомы по спортобществу НКВД «Динамо».

– Не потерял навык, Ваня? – обратился он к китайцу и кивнул на положенную на кирпичи четырехсантиметровой толщины доску. Тот подошел, стал поудобнее и, резко выдохнув, ударом кулака с треском переломил ее пополам.

– Вроде нет, – констатировал начальник спортсменов. – Давай спарринг?

Ван Линь кивнул, и заинтересованные зрители увидели, как китаец по очереди уложил на лопатки трех инструкторов-рукопашников.

– Хорошо работает Ваня. – Иван смахнул невольную слезу из уголка глаза. – Помню, как-то на Дальнем Востоке схлестнулись мы с ипонцами, да так крепко, что патроны закончились. И врукопашную пошли. Один ихний офицер, видимо, тоже гимнаст, сабелькой самурайской резво махал, а где и сапогом въедет, и человек больше не встанет… Многих наших положил. Ну пока он на меня не налетел. Он же не знал, что кувалдой можно от шашки отмахаться. И уже больше ничего нового он не узнает…

– А вы, товарищ…

– Иван.

– Да, Иван, не хотите в спарринг с моими чемпионами – самбист, боксер, вольник? – поинтересовался заинтригованный новичком главный спортсмен.

– Можно. Со всеми тремя сразу.

– Эк… Предупреждаю, они годами отрабатывали удары в схватках с осужденными к высшей мере врагами народа – во времена вашей молодости таких называли «гладиаторами», а мы их зовем «добровольцами». Предупрежу их, чтобы не в полную силу работали…

– Знаю я ваших ребят, Ощепков о своих учениках рассказывал. – Начальник спортсменов услышав это имя, зыркнул по сторонам – не слышал ли кто? – Один душить любит, другой ногой по яйцам вломить, чтобы враг окочурился… А мне лично нравятся все способы убийства. Так что пускай не стесняются. Я хорошую драку люблю.

Он отдал пояс с пистолетом, с которым не расставался, Сергею.

Трое рослых спортсменов лет двадцати пяти обступили с трех сторон Ивана и, повинуясь невидимому сигналу, разом ринулись в атаку. Что произошло далее – невозможно было разглядеть без использования замедленной съемки. Послышались три сильных хлопка, будто кому-то раскрытой ладонью дали затрещины. Только что трое опытных бойцов-спортсменов атаковали – и вот они возятся в пыли, отхаркиваясь, хрипя и предпринимая малоуспешные попытки встать на ноги.

– Эх, черт епинацкий! Это я люблю! – Иван широко ухмылялся, руки в боки, молниеносная схватка его взбодрила. – Я бил ладонью, – объяснил он. – Дело в том, что я отрабатывал свои удары на петлюровцах, деникинцах, врангелевцах, ипонских оккупантах и семеновских бандитах – и у всех у них были шашки, наганы, винтовки и иные неприятные штуки. Это дает стимул, которого заключенный враг народа, морально, а также и фактически обезоруженный перед могучей савейской властью, дать не может. Поэтому кулаком я могу убить.

– Уважаю! – лаконично заметил начальник физподготовки.

Затем группу вывели на полигон. Вначале их взял в оборот инструктор по метанию ножей, подвел их к мишеням для метания холодного оружия.

– Ну-ка, покажи, Леон, – сказал Иван полуседому негру (негры в тюрьме седеют так же быстро, как и белые). Негр взял в левую руку несколько ножей разведчика. И тут уже инструктор ножевого боя только рот разинул, Жакерия запулил в раскрашенную доску ножи и с семи, и с девяти метров с такой быстротой и силой, что они входили в грудь нарисованной на дощатой мишени фигуры до середины лезвия. Рука хирурга только мелькала так, что ее невозможно было разглядеть. Тук, тук, тук, – стучали, втыкаясь, ножи, образуя крест в черной фигуре фашиста.

– Вот что значит советский врач! Трепещите, фашистские гады! – громко прокомментировал Иван.

– Где вы так научились метать? – спросил инструктор неожиданного чемпиона.

– У нас в племени, в пустыне Экваториальной Африки, мы обычно так охотились на гиппопотамов, – ответил с полной серьезностью Леон, родом из французского Сенегала, выросший в туземных трущобах Дакара и с пеленок впитавший пропитанный солью воздух Атлантического океана. Именно там, окончив школу для туземного населения, он и нанялся во французский флот. – …А иногда и на белых колонизаторов, если они нам попадались. Но жареное мясо гиппопотама мне всегда нравилось больше, – заметил он, ловя несколько опасливый взгляд инструктора.

Потом новые слушатели спецшколы перешли к курсам саперов. Здесь всех приятно удивил советский ученый-геоморфолог Колыванов, который за сорок секунд произвел минирование объекта. О своем боевом прошлом на Гражданской войне он никому не распространялся, скупо объяснил, что работал на шахте в Донбассе.

Добрались до стрельбища – тут летчик Копыто попросил дать ему дегтяревский ручной пулемет и, покрепче расставив ноги, принялся палить от бедра и попал во все мишени с двухсот метров.

– Молодец, – похлопал его по плечу тяжелой рукой Иван. – На Гражданской часто приходилось стрелять с рук из пулемета «Льюис», типа этого дегтяревского. Но еще чаще из «максима», снятого со станка, хотя он тяжеловат, собака, но зато лента длинная. И долго стрелять можно – пока не закипит водяное охлаждение.

Инструктор поглядел на него слегка ошарашенно – заправленный водой «максим» полтора пуда весит, а еще лента с патронами. Он бы точно так не смог. Впрочем, все новички из этой группы, кроме моряка, стреляли достаточно метко.

– Ты-то хоть скажи, где так стрелять научился? – спросил Боброва огорченный своей неудачей кряжистый, бородатый Крынка.

– Что же мы, по-твоему, когда с академиком Вавиловым по разным трущобам мира шарились, выполняя пожелания товарищей из Разведупра РККА, у нас все мирно было? И афганцы на нас нападали, и курды, и хунхузы, и герильерос всякие налетали. И всех мы отбили.

Дальше пошли читать им различные шпионские спецпредметы. Здесь, на занятии по радиоделу шофер и связист Кузнецов, сев за рацию, с бешеной скоростью выдал группы морзянки, чем вызвал похвалу инструктора-радиста, который, однако, к необычным познаниям новичка отнесся с подозрением. Инструктор сходил в Особый отдел «стрельнуть» сигарет и вернулся слегка обескураженный.

Вскоре всю группу отвели на участок для занятий альпинизмом, точнее скалолазанием. Тут и худощавый высоколицый биолог Бобров, выглядевший старше остальных, как оно и было, встретил среди инструкторов знакомого.

Это был среднего роста хромой человек с высоким лбом, покрытым морщинами и с изувеченными кистями рук, на которых отсутствовало по нескольку пальцев.

– Привет, Коля, – сказал тот, протягивая изувеченную руку новоприбывшему.

– Здравствуй, Витя, – отвечал Бобров, крепко пожимая беспалую кисть.

– Слышал, тебя оправдали?

– Да, – отвечал беспалый. – А тебя тоже?

– Нет, меня, можно сказать, на поруки взяли, – Николай кивнул на рослого Ивана, разглядывавшего высокий меловой обрыв.

– Ты попал не по альпинистскому делу? – спросил Виталий.

– Нет, вредительство по клещевому энцефалиту. Хотя ваше дело мне статьи утяжелило. Много по нему людей попало?

– Почти все. Местных проводников, я слышал, прямо в Нальчике и расстреляли. А наших столичных ребят всех загребли, особенно тех, кто писал книги по альпинизму, был организаторами походов – от многих нет вестей, значит, и их тоже уже нет.

– Это из-за экспедиций на Эльбрус с немцами?

– Меня-то, конечно, да: разрешения, мол, на работу с иностранцами не спросил. А многих взяли из-за походов с наркомом юстиции Крыленко, он за собой их всех в могилу и утащил. Там вообще важное дело организовали…

– Слыхал… Ну что, слазаем на стеночку?

– Да. Только ты сам, я сейчас больше ножками, – он повертел изуродованной кистью.

На обрыв первым, отдуваясь, вылез немолодой Бобров, следом – равномерно дыша, словно мощная машина, вскарабкался громоздкий Иван. Не у всех из группы вышло забраться с первого раза. Иван уселся, свесив ноги с обрыва, разглядывая реку внизу.

– Это кто?

– Инструктор? Это Виталий Абалаков, брат Евгения, который первый на семитысячный пик Коммунизма без кислорода взошел. По крайней мере, такова официальная версия. Может, тогда и не дошел чуть-чуть, он же ведь человек, а человеку на такой высоте все-таки чем-то дышать нужно. Хотя легкие у него как кузнечные меха. Евгений Абалаков лучший наш альпинист благодаря своим природным данным. Они оба – из ползунов по Красноярским столбам с малых лет. Из купецких детей, безотцовщина после Гражданской…

– А с рукой – это он где?

– Обморозил на спуске с горы. Там и погибшие были. Катастрофа тогда случилась…

Глава 8

Ивановы воспоминания

На занятиях этих всех их гоняли целый день, отрабатывая с ними разные диверсантские навыки. Отпускали «группу дедов», как их прозвали, ближе к вечеру. Схватывали новые умения они быстро, но возраст все же оказывал влияние на скорость выработки рефлексов.

Уставшие, возвращались они в большую общую комнату, уставленную вдоль стен проволочными койками, застеленными бело-синими американскими моряцкими пледами, полученными по ленд-лизу. Комнату топили железной печкой, в которую подкладывали березовые бруски. Тут же и обедали за большим столом возле окна. Дощатый пол при непосредственном участии Ивана отдраили до блеска, как корабельную палубу.

Когда Иван снял рубашку, перед тем как лечь в койку, на его боках обнажились ужасные застарелые шрамы, уже полузаросшие.

– Это откуда у вас? – поинтересовался механик Крынка.

– Это меня на Украине петлюровские гайдамаки колючей проволокой связали. Как Павку Корчагина из книжки Островского.

– С такой силой затянули?!

– Связали-то они меня с нормальной силой. И очень зря, для них. А вот когда я проволоку порвал и четырех человек, которые вели меня расстреливать, кулаком убил, то кровь с меня текла ручьем, еле перевязался ихними гимнастерками, пришлось еще ихние подштанники и портянки на бинты пустить.

– А как вы у них оказались?

– Да в то время я был в войсках батьки Махно, воевали с петлюровцами и с деникинцами. Ушли с рейдом на Полтаву. Пошел к бабе в село, выпил немного лишнего – всего-то четверть самогона – тут они и навалились…

– А Махно, он какой вообще был? – поддержал тему Кузнецов. – Похожий на то, как его описывали в книжках: пустые глаза, в которых клокочет злоба?

– Глаза его как раз очень живые, но могли быть как пули, когда он в гнев приходил. Ну и не как мартышка, конечно, он выглядел, как в фильме показан, хотя и невысокого росту. И хотя книжки писать самостоятельно вряд ли, конечно, смог бы, однако выражался он кратко и образно, и главное – доходчиво, до нутра каждого мог дойти. А еще отчаянность в нем была каторжная. И сам Федос Щусь, знаменитый черноморский матрос-анархист, чемпион флота по боксу, перед ним пасовал.

И конечно, Махно мог быть вполне беспощадным. И люди вокруг соответствующие были. Включая какое-то время меня.

– А Щуся знали?

– Ну он лет на пять постарше меня, призвали его в двадцать пять, а меня лет в девятнадцать. На весь Черноморский флот знаменитый боксер был, джиу-джитсу тоже где-то научился, которому, кстати, по первости только разведчиков в царской армии да жандармов обучали. Только сомнение у меня есть, что он на «Иоанне Златоусте» служил, – мне-то очевидно, что кораблик его был куда поменьше, хоть бескозырка его и с броненосца взялась. Да… Чемпион, анархист, любил покрасоваться – хоть и моряк, а ходил в гусарском ментике, на боку и кольт, и сабля, и кинжал… Свой отряд набрал, потом к Махно привел. Он меня, кстати, тоже уважал. Мы с ним как-то решили силой помериться – техника боксерская у него хорошая была, еле успевал от его хуков и джебов уворачиваться. Но потом я сумел его склешнить, и тут ему и джиу-джитсу не помогло – удержал его спеленатым, бережно, как десятидюймовый снаряд, который на корабле на спор поднимал. А еще, грешным делом, любил он человека убить, да еще с закавыкой: на крыле мельницы, например, повесить, чтобы его крутило. И так на всех крыльях. А то и просто пристрелить.

Я такого не понимал: какой смысл в убийстве, если оно – не результат победы в бодрящей смертельной схватке? Победа – вот что дает кайф! Ну и как-то конфликт у нас вышел: он, как обычно, за кольт свой схватился, чтобы меня кончить, а у меня маузер ему уже в лоб нацелен. Разошлися со скрежетом бортов. Больше не лез. Так как он фактически уже вторым человеком после Махненки стал, наряду с Семеном Каретником, я тогда решил, что нечего мне у них делать, и ушел к красным. А погиб он, говорят, тем же макаром. Мы с Колывановым тогда в Шестой армии, о бок с моими земляками-северянами против белых воевали… Так вот, когда мужику повсеместно отдали землю от имени савецкой власти, отряд махновский сильно в количестве пострадал. И притиснула тогда их крепко конница Котовского. Тут, говорят, Щусь и предложил сдаться красным. Отряд разделился по этому вопросу, но как Махно увидел, что за Федосом меньше людей, безо всяких сомнениев хвать наган и жахнул ему в лоб, как когда-то саданул мятежному атаману Григорьеву. Опять у Щуся реакция не поспела альбо батькиной решимости не хватило… В Гражданскую часто зависело: кто выстрелит первым. Потом Махно в Румынию раненного переправили, оттуда в Польшу… Как-то в двадцать пятом уже его чекисты в Данциге заловили и в посольство повезли. А он на полном ходу – прыг из машины и был таков. Такого голыми руками не возьмешь! Славные времена были, убийственные, черт епинацкий!

– Это не ты его ловил? – заинтересованно спросил Копыто.

– Я бы на такое никогда не пошел, и все, кому надо, это знали. – Иван пожал плечом. – А помнишь, Сергей, как мы на белогвардейские танки охотились? – скрипнув пружинной койкой, повернулся он к Колыванову.

– А у белых и танки были? Прям как нынешние? – пришла пора удивиться Исидору.

– А как жа! «Эмка пять», английские. Здоровая такая дура, гусеницы намотаны вокруг корпуса, размером с нынешний танк КВ, а весом, конечно, поменьше – броня тоньше. У белых под Новой Каховкой их штук пятнадцать было. Пехота от них бегала из траншей только так: прет на тебя этакая дура – либо пара двухдюймовок по бокам и несколько пулеметов, либо просто полдюжины пулеметов по кругу. Прям ползучая смерть на гусеницах.

– А как вы на них охотились? – заинтересовался механик Крынка.

– Я, с Сергеем на закорках, подбирался сзади, запрыгивал на танк, открывал люк на командирской рубке, и Колыванов вываливал туда ведро гранат, которое у него в руках было.

– Что ты врешь, Иван, куском мергеля тя по башке! – искренне возмутился геоморфолог.

– И правда! Вру, – довольно засмеялся Иван. – Люблю это дело. По правде, хрен к нему подберешься, кругом пулеметы строчат. Я брал пару трехдюймовых снарядов у артели, Сергей – ящик динамита. Подползали к танку сажен на пятнадцать, и я кидал снаряд. Снаряд взрывался. Ежели под гусеницей, то вообще хорошо, он крутиться начинал на месте. А если сверху на корпусе, то броню, конечно, не пробивало, но они там внутри все приседали на жопу, и, пока очухаются, Сергей им заряд под корпус подкладывал, бикфорду зажигал, и кирдык танку.