ЛИМБ

— Кто ты? — спросил Тимур.

Незнакомец не ответил.

Тимур сделал шаг вперёд. Потом второй. Он шёл к нему, пробираясь сквозь толпу теней. Люди расступались перед ним, но не замечали его. Они просто уступали дорогу, как вода уступает дорогу камню.

Тимур остановился в метре от незнакомца. Он смотрел в его чёрные глаза и чувствовал, как холод проникает в его тело. Холод, который шёл от незнакомца. Он был холоднее льда. Холоднее смерти.

— Ты умер, парень, — сказал незнакомец. Голос был старым, хриплым, будто он не пил воды несколько столетий. — Ты умер, и теперь ты здесь.

Тимур отшатнулся. Он хотел закричать, но голос застрял в горле. Он смотрел на незнакомца и не мог пошевелиться. Его тело было парализовано страхом.

— Кто ты? — прошептал он.

— Я тот, кто провожает души, — ответил незнакомец. — Проводник. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе правила. Хотя... правила просты.

— Это ад? — спросил Тимур. — Я в аду?

Проводник усмехнулся. Сухо, беззвучно. Только его губы дрогнули.

— Это Лимб, парень. Пограничье. Между жизнью и смертью, между раем и адом. Ты умер, но ты ещё не ушёл. Ты здесь, потому что твоя душа не знает, куда ей идти.

— У меня нет души, — отрезал Тимур. — Я не верю в это.

Проводник смотрел на него с любопытством. Как учёный на странный экспонат.

— Это не важно, веришь ты или нет. Важно, что ты здесь. И пока ты здесь — тебе нужно выбрать.

— Выбрать что?

Проводник поднял руку и указал куда-то вдаль. Там, в сером тумане, открывались туннели. Тимур насчитал их семь. Каждый был одинаковым — тёмным, без света. Но разной высоты. Первый — низкий, почти подземный ход. Второй — широкий, как вокзальный переход. Третий — изогнутый. Все они уходили во тьму.

— Видишь? Семь туннелей. Семь испытаний. Ты должен пройти их все. Каждое — это часть твоей жизни. Если ты пройдёшь их с честью — ты попадёшь в Рай. Если нет...

— Я попаду в Ад? — перебил Тимур.

Проводник покачал головой.

— Если нет — ты останешься здесь навсегда. Ты сотрёшься. Станешь как они, — он кивнул на людей, которые брели в никуда. — Вечный пассажир, который никогда не уедет.

Тимур посмотрел на людей. Старик с бородой, женщина с ребёнком, мужчина в рваной рубашке. Они не двигались. Они просто ждали. Минуты, часы, годы — это не имело значения. Они стали частью Лимба.

— Сколько времени я здесь? — спросил он.

— Времени здесь нет, — ответил Проводник. — Может быть, минута. Может быть, вечность. Время здесь — это количество твоих шагов.

Он протянул Тимуру бумажный билет. Старый, пожелтевший, с одним словом: "ТИМУР".

— Возьми. Это твой пропуск.

Тимур колебался. Он смотрел на билет и чувствовал, как от него исходит холод. Такой же холод, как от Проводника. Как от людей. Как от всего этого мира.

— Бери, — повторил Проводник. — Ты не сможешь пройти испытания без него.

Тимур взял билет. Бумага была холодной, как лёд. И в тот момент, когда он коснулся её, он увидел вспышку. Сцену из детства.

Ему пять лет. Он сидит на полу в комнате, пахнущей перегаром и кислым молоком. Обои жёлтые, с цветами. Мать в углу, пьяная. Она плачет и говорит: "Я не могу, Тим. Я не могу быть твоей мамой. Ты меня отягощаешь". Она уходит. Дверь закрывается. Тимур сидит один. Он хочет плакать, но не может. Он смотрит на свою руку — маленькую, худую, с синяком от падения — и сжимает её в кулак.

"Я буду сильным", — говорит он себе. — "Я никому не нужен. Но я справлюсь".

Воспоминание исчезло.

Тимур стоял на вокзале, сжимая билет в руке.Его пальцы дрожали. Он не плакал. Он давно разучился.

— Что это было? — спросил он, глядя на Проводника.

— Это твоя жизнь, — ответил Проводник. — Первый шаг. Но он будет позже. Сейчас — слушай. У тебя есть одно преимущество. Запомни.

— Какое?

— Здесь нет еды. Нет вкуса. Еду можно жевать, но она как песок. Воду можно пить, но она как воздух. Ты не почувствуешь ничего. Голод будет, но утолить его нельзя.

Тимур нахмурился.

— Зачем это?

— Чтобы ты понял: ценность есть только у того, что ты приносишь с собой. И единственное, что здесь имеет вес — прикосновения.

— Что?

Проводник приблизился. Его холодное дыхание коснулось лица Тимура. Запахло пылью, старостью и чем-то сладким — как мёд, но приторный, неестественный.

— Если ты коснёшься кого-то, кто стал тебе родным, — ты почувствуешь его. Тепло, запах, даже вкус. Касание — это всё, что у тебя есть. Запомни это. В этом мире касание — единственная правда.

— А если я коснусь их? — Тимур кивнул на людей.

— Они не почувствуют. Они уже потеряли себя. А ты — ещё нет.

Тимур хотел спросить ещё, но Проводник уже отступал назад, тая в тумане.

— Погоди! — крикнул Тимур. — Как мне начать испытания?!

— Жди, — донеслось из тумана. — Придёт время — ты поймёшь. А пока — сиди. Наблюдай.

— Но я не хочу ждать! Я хочу вернуться!

Проводник не ответил. Он исчез. Только голос ещё несколько секунд висел в воздухе, как эхо.

— Ты не вернёшься, Тимур. Ты умер. Ты должен пройти через это.

И стало тихо.

Тимур остался один. Он стоял в центре огромного зала, держа в руке холодный билет с именем. Люди не обращали на него внимания. Они двигались в ту же сторону, к чёрному проёму. Бесконечная вереница теней.

Туман поднимался выше, касался его колен, бёдер. Холод проникал под кожу.

Тимур посмотрел на билет. Бумага была старой, с ободранными краями. И вдруг он заметил, что снизу, мелкими буквами, написано что-то ещё. Он перевернул билет. Там было написано:

"ПРОЙДИ ЧЕРЕЗ СЕМЬ КРУГОВ. ВОЗЬМИ С СОБОЙ ВСЁ, ЧТО ТЫ ОСТАВИЛ."

Тимур не понял. Он сунул билет в карман джинсов, застегнул дрожащими пальцами пуговицу и пошёл в сторону туннелей. Он не знал, куда идти, но стоять на месте было невыносимо. Он подошёл к первому туннелю. Низкому, почти подземному ходу. Из него тянуло холодом. И запахом.

Запах.

Тимур остановился. Он вдохнул глубже. Запах. Он не чувствовал запахов с того момента, как очнулся на скамейке. Но сейчас он ощутил его — отчётливо, резко. Запах горелого хлеба. И голос — детский.

— Мама...

Тимур замер. Голос доносился из первого туннеля. Он был слабым, напуганным. Тимур узнал его. Это был его собственный голос. Пять лет. Тот самый день, когда мать ушла.

Он сделал шаг к туннелю. И остановился. Сердце колотилось, хотя он не чувствовал сердца. Он знал, что там — его боль. Его страх. Его самое тёмное воспоминание.

— Нет, — сказал он себе. — Я не готов.

Он развернулся и пошёл обратно к скамейке. Сел. Сжал руки в кулаки. Он не хотел возвращаться в этот день. Не хотел видеть ту комнату. Не хотел слышать свой детский плач. Он сидел на скамейке, смотрел в серое ничто и пытался не думать.

"Я буду сильным", — сказал он тогда.

И он стал. Но теперь он был мёртв. Туман опускался ниже. Тимур сидел на скамейке, смотрел в серое ничто, и впервые за много лет хотел, чтобы кто-то подошёл к нему и сказал: "Всё будет хорошо".

Никто не подошёл. Только тишина. И белый шум — где-то вдалеке, за пределами Лимба.

Тимур сидел на скамейке и смотрел на табло. Имена менялись, исчезали, появлялись снова. Он пытался найти своё имя, но его не было. Только чужие. Анна Крылова. Сергей Михайлов. Кристина...

Он снова не дочитал.

Вдруг он заметил движение. Не в толпе — там всё было одинаково. А рядом. Кто-то сидел на соседней скамейке. Человек. Живой. Тимур повернул голову и увидел мужчину лет сорока, который смотрел на него. У него было лицо — не пустое, как у других. Глаза были живыми. В них была боль. И страх.

— Ты меня видишь? — спросил Тимур.

Мужчина кивнул.

— Ты новенький? — спросил он. Голос был хриплым, но тёплым.

— Да, — ответил Тимур. — Я... я не понимаю, что здесь происходит.

— Никто не понимает, — мужчина усмехнулся. — Но ты привыкнешь. Или нет. Зависит от того, как быстро ты сдашься.

— А ты?

Мужчина посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Я здесь три года. По моим ощущениям. Но здесь нет времени, так что...

— Ты проходил испытания?

Мужчина покачал головой.

— Я боюсь. Я знаю, что там — моя жизнь. Мои ошибки. Моя боль. Я не хочу возвращаться туда.

— Но если не пройти...

— Тогда я стану как они, — мужчина кивнул на толпу. — Исчезну.

Тимур смотрел на него. На его дрожащие руки. На его глаза, полные страха. Он узнал в нём себя.

— Как тебя зовут? — спросил Тимур.

— Алексей, — ответил мужчина. — А тебя?

— Тимур.

Они сидели рядом, два живых человека среди мёртвых. И Тимур чувствовал, что он не один. Хотя бы сейчас.

— Ты должен идти, — сказал Алексей. — Ты должен попытаться. Не будь как я. Я слабак. Я сдался.

— Я не сдамся, — сказал Тимур. — Я не умею сдаваться.

Алексей улыбнулся.

— Тогда иди. Возьми свой билет и иди к туннелям. Это единственный шанс.

Тимур встал. Он сжал билет в руке и пошёл к туннелям. Запах горелого хлеба стал сильнее. Детский голос звал его.

"Мама..."

— Я иду, — сказал Тимур.

Он подошёл к первому туннелю. Заглянул внутрь. Там было темно. И холодно. Но он знал, что должен сделать это.

— Я не боюсь, — сказал он себе.

И шагнул в темноту.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ КРУГ. ГОЛОД

Тимур шагнул в темноту, и мир перевернулся.

Не было никакого перехода — просто в один момент он стоял на пороге туннеля, а в следующий уже сидел на холодном полу. Где-то внутри всё сжалось. Он моргнул, пытаясь привыкнуть к свету, который был совсем другим — не серым, как в Лимбе, а жёлтым, тусклым, с запахом старой пыли и чего-то кислого.

Комната.

Он узнал её мгновенно, хотя не видел много лет. Маленькая, тесная, с обоями в жёлтый цветочек — дешёвые обои, которые отклеивались по углам. Окно с одной рамой, за ним сумерки, снег падает хлопьями. На подоконнике стоит пустая банка из-под кофе — в ней окурки. В комнате пахнет перегаром, дешёвым табаком и еще чем-то — запахом запустения. Запахом жизни, которая давно сломалась.

Тимур посмотрел на свои руки. Они были маленькими. Тонкими. Детскими. Он провёл ладонью по лицу — щеки были мягкими, небритыми. Он понял, что ему пять лет.

— Я в воспоминании, — прошептал он.

Голос был тонким, высоким. Детским. Он никогда не слышал себя таким с того самого дня. Он не слышал себя ребёнком уже семнадцать лет.

Тимур огляделся. Комната была такой же, как в тот вечер. Разбитый стул в углу. На столе — пустая бутылка, одна на весь вечер. Телевизор выключен. На полу — старая газета, на которой кто-то рисовал. Он подошёл ближе и увидел рисунок. Корявый, детский. Нарисован дом с трубой и двумя человечками — большая и маленькая. Рядом подпись: "МАМА И ТИМА". У человечков были улыбки — широкие, непропорциональные, нарисованные синим фломастером.

Тимур смотрел на рисунок. Он не помнил его. Но сейчас,глядя на эти улыбки, он почувствовал, как что-то сжалось в груди. Тоска. Глубокая, давняя, похороненная под слоями гнева и боли.

Он повернулся и увидел её.

Мать.

Она сидела в углу на старом табурете. На ней был халат, который она носила всегда, — синий, с выцветшими цветами. Волосы были спутаны, глаза красные, опухшие от слёз или от того, чего-то ещё. Она смотрела на Тимура. Но не видела его. Она смотрела сквозь. В ней не было злобы — только пустота. И боль. Такая же, как у людей на вокзале.

— Мама, — сказал Тимур. Голос был детским, но он не мог его контролировать. Он просто говорил, как говорил когда-то.

Мать не ответила. Она подняла руку и потянулась к бутылке на столе. Рука дрожала. Она не могла дотянуться.

— Я принесу, — сказал Тимур. Он подошёл к столу, взял бутылку. Она была лёгкой — почти пустой. Он протянул её матери.

Мать посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — искра. Стыд.

— Прости, Тим, — сказала она. — Прости, что ты это видишь.

Он ничего не ответил. Он помнил этот день. Он помнил, как она встала, взяла бутылку, сделала глоток. А потом посмотрела на него и сказала то, что он помнил семнадцать лет.

— Я не могу больше, — сказала она. — Я не могу быть твоей мамой.

Тимур стоял и смотрел на неё. Он знал, что будет дальше. Она встанет. Наденет старое пальто. Возьмёт сумку. И уйдёт. И он останется один. Сидеть на полу, смотреть на пустую тарелку и ждать. Ждать, что она вернётся. Но она не вернётся.

И он не заплачет.

Он помнил, как не заплакал. Он сжал кулаки и сказал себе: "Я буду сильным". Но сейчас, стоя здесь, в этом воспоминании, он чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Детские, горячие, от которых щиплет веки.

— Почему? — спросил он. — Почему ты оставила меня?

Мать не ответила. Она встала, как в тот день. Накинула пальто. Взяла сумку. Пошла к двери.