Дитя крови

Когда я закончила, Клара долго молчала.

— Это может быть просто последствием травмы и лекарств, — наконец сказала она, но её голосу не хватало уверенности. — Мозг иногда выдаёт причудливые образы...

Она не закончила фразу. Мы обе знали, что это была ложь. Это был не просто бред повреждённого мозга. Это было послание. Или предупреждение.

Клара встала и подошла к окну, отдёргивая штору.

— Сегодня приедет Луиза. Тебе нужно подготовиться.

Я смотрела на её спину, освещённую утренним светом.

— Клара... а что, если это был не сон? Что, если это было... воспоминание?

Она замерла на секунду, а потом медленно повернулась ко мне. Её лицо было бледным.

— Тогда нам нужно выяснить правду как можно скорее. Пока тьма не нашла тебя снова.

И в этот момент я поняла: кошмары только начинаются. А то существо из сна... оно не просто так тянуло ко мне свои руки. Оно знало моё имя. И оно ждало.

Я умылась и, пошатываясь, побрела в столовую. Ходить я уже могла, пусть и не слишком уверенно, поэтому решила есть со всеми. Общая столовая — это всегда шум, звон ложек и запах переваренной капусты. Еда тут была не очень, но мне было всё равно. Главное — не лежать пластом, а двигаться. Жить.

Я села за свободный столик у окна, ковыряя вилкой нечто, по замыслу повара, являвшееся омлетом. Мой взгляд бездумно скользил по залу, пока не зацепился за один из дальних столов.

Там сидел мальчик. Ему на вид было лет четырнадцать максимум: высокий для своего возраста, ссутулившийся, словно пытаясь стать меньше. Он сидел один, ковыряя еду и исподлобья поглядывая на шумную компанию подростков за соседним столом. В его взгляде была смесь вызова и обречённости.

И в этот момент меня словно ударило током.

Мики.

Это имя вспыхнуло в голове так ярко, что я чуть не выронила вилку. Я вспомнила. Вспомнила его. Моего сына. Ему десять лет. Он младше того мальчика в столовой, но почему-то именно этот незнакомый подросток стал ключом к замку моей памяти.

Я вспомнила нашу первую встречу. Там, в государственном учреждении. Серые стены, выкрашенные казённой зелёной краской до уровня пояса, а выше — грязно-жёлтые. Запах хлорки и старой штукатурки. И он. Маленький, взъерошенный воробей в огромной комнате, где гудели телевизоры и плакали дети.

Я вспомнила его взгляд. Не этот исподлобья, а другой — настороженный, колючий. Он никому не верил. Он уже знал, что мир — это место, где тебя могут обидеть. Я видела синяки на его руках. Видела, как его задирали другие ребята, ребята постарше и покрупнее. А он... он пытался дать отпор. Глупо, неумело, но отчаянно. Он кусался и царапался, пока воспитательница не оттащила от него обидчиков.

«Бедный мальчик», — подумала я тогда.

Я вспомнила документы. Стопку бумаг на столе у директрисы. И дату.

Я забрала его всего три месяца назад. Три месяца. А кажется, прошла целая жизнь. За то время, что мы были вместе... я смогла с ним сблизиться. Это было непросто. Он не верил. Не верил ни единому моему слову поначалу. Смотрел волчонком, молчал сутками. Но лед потихоньку таял. Медленно. По чуть-чуть.

А теперь... теперь я здесь. А он там. С Луизой. Один.

От этой мысли кусок застрял у меня в горле. Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал окончательно.

Я смотрела на мальчика в столовой, и слёзы сами собой наворачивались на глаза. Он был просто похожим. Просто напоминанием о том, что я могла потерять самое дорогое, что у меня есть.

И что я должна любой ценой вернуть себе свою жизнь и своего сына.

Я брела по коридору обратно в палату, погружённая в свои мысли. В голове стучала одна и та же мысль, как заевшая пластинка: *«Как он там? Ждёт ли? Помнит ли?»*. Я так глубоко ушла в себя, что не заметила, как дошла до своей двери. Рука сама потянулась к ручке, я толкнула дверь и вошла.

И опешила.

В первую секунду мне показалось, что у меня снова галлюцинации. На моей кровати, спиной к двери, сидела девушка. Но прежде чем я успела что-то сказать или даже осмыслить увиденное, сбоку, из-за занавески, которая отгораживала часть палаты, раздался топот маленьких ног.

— Мама! — крикнул он.

Рванувшись так, что чуть не сбил капельницу, ко мне бросился Мики. Мой Мики. Он врезался в меня всем своим маленьким, тёплым телом, обхватил руками за талию и прижался так крепко, будто боялся, что я сейчас растаю, как дым. Я пошатнулась от неожиданности, но устояла. Мои руки сами собой опустились ему на плечи, а затем зарылись в его волосы.

Он был здесь. Он был настоящим. Он был тёплым и живым.

— Мики... — прошептала я, и голос сорвался. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы. — Мой мальчик...

Он поднял на меня заплаканное лицо. В его глазах стояли слёзы, но он изо всех сил старался не плакать.

— Я думал... я думал, ты не вернёшься... — прошептал он дрожащими губами.

Я опустилась перед ним на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ну что ты, глупый. Конечно, я вернулась. Я всегда буду возвращаться к тебе. Всегда.

Я прижала его к себе ещё крепче, вдыхая родной запах его волос. Весь мир сузился до этого момента, до тепла его тела в моих руках.

И только спустя минуту я подняла голову и посмотрела на девушку, которая всё это время молча сидела на кровати и смотрела на нас. Она не улыбалась. На её лице была написана такая смесь облегчения и тревоги, что у меня защемило сердце.

Я медленно встала, не выпуская руки сына.

Это была она. Луиза. Теперь я вспомнила и её. Не чётко, образами: рыжие волосы, звонкий смех и запах цитрусового парфюма. Моя подруга.

— Луиза? — тихо спросила я.

Она кивнула и наконец-то позволила себе слабую, дрожащую улыбку.

— Привет, Ева. С возвращением.

Мики дёрнул меня за руку.

— Мам, я же говорил! Говорил тёте Луизе, что ты очнёшься! А она переживала...

Луиза встала и подошла к нам. Она не стала обнимать меня — чувствовала, что сейчас всё моё внимание принадлежит сыну. Она просто положила руку мне на плечо.

— Я рада, что ты оказалась права, чемпион.

Я посмотрела на них обоих — на своего сына и свою подругу — и поняла одну простую вещь. Кошмары могут быть реальностью. Тьма может тянуться к тебе своими чёрными руками. Но пока у тебя есть ради кого возвращаться — ты непобедима.

— Я не могу быть у тебя, — сказала я Луизе, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Ты знаешь сама, я должна вернуться в особняк.

Луиза всё прекрасно понимала. Она не стала спорить, не стала уговаривать меня «отдохнуть ещё немного» или «подумать о себе». Она просто повернулась ко мне, и в её глазах я увидела не просто радость, а огромное, бездонное облегчение. Будто с её плеч свалился груз, который она несла всё это время.

Она крепко меня обняла, так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Я рада, что ты вернулась, — прошептала она мне на ухо. — Просто... рада.— Сейчас одену Мики и увезу вас.

Она вышла из машины, оставив меня одну. Я посмотрела на конверт с деньгами, который лежал на приборной панели. Мне они не нужны будут. У меня их и так хватает. Деньги никогда не были для меня проблемой. Проблема была в том, что за эти деньги можно было купить, и что от них нельзя было откупиться.

Я взяла конверт и положила его обратно в бардачок. Пусть будут. На бензин. На мороженое для Мики.

Они оделись быстро. Слишком быстро. Словно тоже ждали этого момента, отсчитывали минуты до моего возвращения. А потом дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежал Мики. Он был в новой куртке, которая была ему немного велика, и в вязаной шапке, натянутой на самые уши.

Он увидел меня, и его лицо озарилось такой сияющей, такой чистой радостью, что у меня внутри всё перевернулось. Он не бежал, а летел ко мне, перепрыгивая через две ступеньки.

— Мама! — крикнул он.

Он бросился ко мне, обхватил руками и уткнулся холодным носом мне в шею.

— Мама наконец дома, — прошептал он.

И в этот момент я поняла всё. Поняла, почему я должна вернуться в тот особняк. Поняла, почему я не могу остаться у Луизы. Это место... оно было отравлено. Оно было связано с тьмой, с той ночью, с моим провалом в памяти. Но пока Мики со мной, пока я чувствую его тепло, эта тьма не имеет власти.

Я отстранила его и посмотрела в его глаза.

— Да, малыш. Мама дома. И больше никуда не исчезнет.

Луиза стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела на нас. Она ничего не сказала. Ей и не нужно было ничего говорить. Мы обе знали: это только начало. Настоящая битва за наши жизни ещё впереди.

Мы сели в машину. Мики всю дорогу не отпускал мою руку и без умолку болтал о школе, о новом друге и о том, как он скучал по нашему псу Рексу.

А я смотрела в окно на приближающийся силуэт моего дома — огромного, мрачного особняка на холме — и чувствовала, как ледяной палец ужаса медленно проводит по моему позвоночнику.

Мы ехали домой.

## Глава 2. Джин и Договор.

По приезде нас встретила Агата Петровна. Она стояла на крыльце, прямая, как струна, в своём неизменном тёмном платье, и на её лице не дрогнул ни один мускул, когда она увидела меня. Для неё, похоже, не было ничего странного в том, что хозяйка вернулась из больницы. В её мире всё шло своим чередом: пыль вытиралась по расписанию, ужин подавался в семь, а порядок был превыше всего.

Мики, забыв все плохое, все свои страхи и слёзы, с радостным криком вырвался из машины и побежал в дом, к Рексу, который уже заливался счастливым лаем где-то в глубине холла. Я же осталась стоять у машины, не в силах сделать и шага.

Я подняла голову и глянула на особняк. Какой же он огромный. Он нависал над нами, как спящий доисторический зверь, сложенный из серого камня. Это было моё нежданное наследство. Моё бремя. Моя тюрьма.

Ещё каких-то три года назад я была обычной девушкой-фрилансером, которая перебивалась с копейки на копейку, жила в съёмной однушке и радовалась, если удавалось вовремя оплатить интернет. А теперь... теперь я самая богатая. Я есть даже в списке *Forbes*. Но это всё такие мелочи. Главное, что теперь у меня есть семья.

Граф, который оставил мне это огромное наследство, не был мне ближайшим родственником. Я оказалась наследницей только из-за своей уникальной ДНК. Как оказалось впоследствии, что-то было в крови у меня, что есть только у этого древнего рода. Какая-то проклятая метка, какой-то дефект или, наоборот, дар, который дремал веками, пока не проснулся во мне.

Я вышла из воспоминаний и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ощущение было таким реальным, таким осязаемым... Я резко обернулась. Мне показалось, что за мной кто-то ещё наблюдает. Взгляд был липким, он касался затылка, лез под одежду. Но рядом никого не было. Только пустой двор, серый гравий подъездной дорожки и голые ветви старых деревьев, которые тихо скрипели на ветру.

— С вами всё в порядке? — голос Агаты Петровны был сух и официален. Она подошла бесшумно, как кошка.

— Да... просто показалось, — я заставила себя улыбнуться.

— Ваш сын уже наверху. Он спрашивал про ужин.

— Спасибо, Агата Петровна.

Я вошла в дом. Внутри было тепло и пахло старым деревом и воском для паркета. Этот запах всегда действовал на меня успокаивающе... раньше. Сейчас же он казался мне слишком тяжёлым, удушающим.

Я поднялась в свою комнату. Огромная спальня с высоченным потолком и кроватью размером с футбольное поле. Всё здесь было кричаще дорогим и абсолютно чужим.

Я подошла к окну и отдёрнула тяжёлую бархатную штору. Отсюда был виден весь сад, плавно переходящий в лес. И там, на самой границе, где последние клочки снега смешивались с жухлой травой, я заметила движение.

Просто тень мелькнула между стволами сосен.

Или мне снова показалось?

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

*«Защитная реакция мозга»,* — сказала бы Клара.

Но я знала: это не защита. Это предупреждение.

Что-то вернулось вместе со мной в этот дом. Что-то ждало меня здесь всё это время.

И оно было голодно.

Мы поужинали с Мики. Агата Петровна подала пасту, и сын, обычно привередливый в еде, уплетал за обе щеки, рассказывая взахлёб о своих школьных делах. Я слушала его вполуха, кивая в нужных местах, но мыслями была далеко. Мой взгляд то и дело возвращался к тёмным окнам, за которыми сгущались сумерки. Лес, окружавший особняк, из серого становился чёрным, и в этой черноте мне чудилось движение.

После ужина я не отпустила его к телевизору. Мне нужно было почувствовать его рядом, нужно было убедиться, что он настоящий.

— Пойдём, — сказала я, вставая из-за стола. — Покажу тебе кое-что.

Я повела его по широкой парадной лестнице на второй этаж, а оттуда — в западное крыло дома. Здесь коридор был другим: стены выкрашены в тёплый жёлтый цвет, а на полу лежал мягкий ковёр с длинным ворсом, который глушил наши шаги. Это место было чужеродно для мрачного величия особняка, словно кусочек другого мира.

Я толкнула тяжёлую дубовую дверь, и мы вошли.

Это была игровая комната. Просторная, залитая светом из огромного окна. Я спланировала её лично, вложив в это столько же души, сколько граф вложил в свою библиотеку с древними фолиантами. Здесь всё кричало о детстве и радости: огромный шведский стенка, верёвочная лестница, ведущая к подвесному «гнезду» под самым потолком, стол для *LEGO* и целая стена, от пола до потолка, занятая стеллажами с игрушками.

Мики замер на пороге. Его глаза стали размером с блюдце.

— Это... это всё мне? — прошептал он, не веря своему счастью.

— Конечно, тебе. Я же обещала, что у тебя будет свой замок.

Он с визгом бросился мне на шею, а потом, забыв обо мне в ту же секунду, рванул к ящику с конструктором. Я смотрела, как он с головой уходит в игру, как оживает его лицо, как исчезает та тень недоверия и страха, что поселилась в нём за время моего отсутствия.

Я сидела в мягком кресле в углу и наблюдала за ним. Комната была звуконепроницаемой — я специально об этом позаботилась. Снаружи не доносилось ни звука. Весь мир сжался до размеров этого уютного, яркого куба.

Но даже здесь я не могла расслабиться полностью.

Я снова почувствовала это. Тот самый взгляд в спину. Он был здесь. В доме. Он следил за нами через стены.

Я резко обернулась к двери. Никого. Только тишина и весёлый смех Мики.

— Мам, смотри! Я строю башню! Она будет до неба!

Я заставила себя улыбнуться и повернулась к сыну.

— Вижу, чемпион. У тебя отлично получается.

Я снова посмотрела на дверь. Щель между дверью и косяком была чернее ночи.

Оно было там. Слушало. Ждало.

Наигравшись, Мики начал клевать носом. Глаза у него слипались, но он упрямо тёр их кулачками, отказываясь признавать очевидное. Энергия, бурлившая в нём час назад, иссякла, сменившись приятной, тёплой усталостью.

— Всё, герой, пора баиньки, — сказала я, выключая верхний свет и оставляя только тусклый ночник в виде ракеты.

— Ну мам... ещё пять минуточек... — пробормотал он, уже не в силах бороться со сном.

— Никаких минуточек. Марш умываться.

Это был обязательный ритуал, который он ненавидел. Попытка улизнуть была слабой и предсказуемой. Он дёрнулся было к кровати, надеясь нырнуть под одеяло прямо в игровой одежде, но я была начеку. Подхватив его на руки, я отнесла упирающееся, но уже сонное тельце в ванную.

Ванная комната Мики была такой же яркой и не похожей на остальной дом, как и его игровая. Я включила тёплую воду, и он, смирившись с неизбежным, начал плескаться, разбрызгивая воду на зеркальную плитку. Я не ругала его за это. Пусть. Главное, что он здесь, со мной.

Когда с водными процедурами было покончено, мы пришли в его спальню. Это была просторная комната с панорамным окном, выходящим на лес. Сейчас, в темноте, лес казался сплошной чёрной стеной.

Я уложила его под одеяло. Он тут же свернулся калачиком, подтянув колени к подбородку, совсем как маленький зверёк в поисках тепла и безопасности. Я села на край кровати и погладила его по влажным после душа волосам.

— Мам... — его голос был уже совсем сонным.

— Да, родной?

— А мы теперь всегда будем вместе? Ты больше не исчезнешь?

У меня защемило сердце. В его голосе не было страха, только отчаянная надежда маленького человека, который слишком много пережил.

— Никогда, — твёрдо сказала я, наклоняясь и целуя его в лоб. — Я больше никогда тебя не оставлю. Обещаю.

Он улыбнулся — слабо, но счастливо — и закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул почти мгновенно.

Я ещё долго сидела рядом, глядя на его безмятежное лицо в полумраке комнаты. Я смотрела на него и думала о том, что готова сжечь этот проклятый особняк дотла, если это потребуется, чтобы защитить его сон. Чтобы защитить его от той тьмы, что притаилась за стенами этого дома.

Я наклонилась и поправила ему одеяло.

Спи, мой мальчик. Пусть тебе снятся только добрые сны.

На часах было уже почти полночь. Дом погрузился в глухую, ватную тишину. Даже старые трубы перестали гудеть. В этой тишине чувство страха снова дало о себе знать. Оно было холодным и липким, как паутина, коснувшаяся лица. Но тут же, почти мгновенно, этот страх сменился чем-то новым. Чем-то, что, наоборот, придало мне сил.

Это было не безумие. Это была уверенность. За эти три года, живя здесь, я была просто гостьей, тенью в собственном доме. Я боялась его углов, шорохов и скрипов. Но сегодня всё изменилось. Сегодня я чувствовала, что дом — это не просто камень и дерево. Это была книга, которую мне предстояло прочесть. И у меня впервые появилось жгучее, непреодолимое желание её открыть.

Я тихо выскользнула из комнаты Мики, прикрыла за собой дверь и на цыпочках прошла по коридору. В холле я взяла с подставки тяжёлый металлический фонарь — тот самый, что всегда лежал здесь на случай отключения электричества. Его холодная рукоять придала мне ещё больше решимости.

Я включила фонарь. Луч света был узким и ярким, он резал темноту, как нож режет масло. Я побрела вперёд, вглубь западного крыла, туда, куда я раньше боялась даже заглядывать.

На весь особняк, как я помнила из документов, было минимум сто шестьдесят помещений. Они были разными — какие-то повторялись, симметричные гостиные или библиотеки, но выглядели по-другому. В одной — камин был облицован зелёным мрамором, в точно такой же соседней — серым гранитом. Одна картина висела чуть криво, в другой — на том же месте — красовался гобелен.

Я чувствовала взгляд. Тот самый, что преследовал меня с момента возвращения. Но теперь он не пугал. Он не таился во тьме, пытаясь напугать. Он будто... вёл меня. Подсказывал путь. Ждал, когда же я его найду.

И я шла. Комната за комнатой.

Я проходила через пыльные бальные залы, где эхо моих шагов звучало как чужое дыхание. Заглядывала в заброшенные оранжереи, где мёртвые растения в кадках походили на скелеты. Я спускалась по узким винтовым лестницам для прислуги, где воздух был спёртым и пахло мышами.

Фонарь выхватывал из темноты фрагменты: резные ножки кресла, потускневшую позолоту рамы, паутину, свисающую с потолка тяжёлыми, пыльными полотнищами.

Я не знала, что именно я ищу. Но я знала, что найду это. Дом звал меня. И я шла на его зов, готовая заглянуть в самые тёмные его углы.

Пройдя в одну из комнат, я наткнулась на старую библиотеку. Дверь поддалась с протяжным, жалобным скрипом, и меня окутал запах, который бывает только в очень старых местах: запах пыли, слежавшейся бумаги, сухого клея и чего-то ещё... чего-то неуловимо сладковатого и тленного.

Здесь было темно. Абсолютно. Я пошарила рукой по стене у косяка, пытаясь нащупать выключатель, но стена была гладкой и холодной — ни кнопки, ни рычага. Электричество сюда не дотягивалось, или же его нарочно здесь не было.