Лакремонт

Марк Карлин

Лакремонт

Начало

Встает заря у брега моря

и в сером небе облака

дождем питают все живое

и златом блещут берега.

Трава зеленая шуршала,

и ветер волновал ее

лесов густых стена стояла,

но ныне нет здесь ничего.

А здесь в пыли руины замка

не меркнет, пламенный металл

в тех подземельях очень жарко,

но возрожденья час настал.

Уже давно развеян пепел

и всюду бархатный туман,

но вот его уносит ветер

и снова замок виден нам.

Высоки башни, в небе стяги

и серебряные врата

и на пергаментной бумаге

давно забытые слова.

Коснешься, строк и в прах развеет

их дуновенье ветерка,

мираж исчез, истлели стены

кругом руины, пустота

Страж случайно заметил её, скользнувшую внутрь сторожевой башни. Неспешно он шёл, зная, что ему не застать её врасплох. Заранее обнажил меч, чувствуя её взгляд из темноты, не сулящий добра.

Страж вошёл внутрь башни, внимательно осмотрел всё и увидел синеющие на каменном полу капли крови суккубы. В нос ударил дурманящий запах, отчего он даже пошатнулся. «Должно быть, вампиров так же дурманит кровь людей», — успел подумать он, склоняясь над каплями и протягивая руку.

Страж коснулся пальцами капель, затем поднёс их к носу и глубоко вдохнул аромат. Голова закружилась, он едва не потерял равновесие. Он знал, что они называют себя перворождёнными: дети богов, дети ночи, полубоги. Эльфы и гномы называют их тёмными эльфами. Рыцари Утренней Звезды — его братья по вере — называют их инкубами и суккубами и стараются убить везде, где бы ни встретили.

Но кто они на самом деле? Ему не было суждено это узнать: он уже был сражён безжалостной сталью.

Глава 1. УТРО СМЕРТИ

Было раннее утро, тьма уже отступила, хотя солнца ещё не было видно. Щебетали утренние пташки, парящие на прохладном ветру.

Человек, закутанный в серый плащ, из‑под которого выглядывали роскошные ножны богато украшенного меча, быстрым шагом шёл в сопровождении двух меченосцев. Он в задумчивости остановился возле распахнутой настежь двери двухэтажного каменного дома. В этом доме жил магистр ордена Утренней Звезды — хороший друг, учитель и сюзерен пришедшего.

Человек в плаще аккуратно заглянул внутрь и прислушался. В доме царили тишина и полумрак, едва одолеваемый немногочисленными, почти догоревшими свечами в канделябрах, таившими картину произошедшего. Ещё мгновенье — и очередная свеча, догорев, погасла, уступив хранящей тайны тьме.

Олмер медленно и почти бесшумно обнажил меч и медленно шагнул внутрь, где сразу почуял стоявший в доме запах крови. Меченосцы поспешно зашли следом; один из них чихнул, отчего Олмер вздрогнул и недобро посмотрел на виновника.

Теперь не было смысла таиться. Олмер подошёл к шкафу, открыл ящик и вытащил оттуда несколько свечей, которые вставил в стоящий на тумбочке подсвечник и зажёг от последней угасающей свечи канделябра. Стало заметно светлее, и на фоне белой стены стала видна скорчившаяся фигурка слуги магистра, который лежал в углу, скукожившись, зажимая руками живот. Олмер передал подсвечник меченосцу и подошёл к слуге, склонившись над ним.

— Что здесь произошло? — негромко спросил он. — Отвечай!

Ответом ему была тишина. Он склонился над трупом, коснувшись коленом толстого ковра, на котором лежал слуга магистра. Олмер ощутил, как кровь, пропитавшая ковёр, намочила его колено, и тут же брезгливо вскочил на ноги, досадуя на испорченную одежду.

— Она, возможно, всё ещё здесь, — тихо произнёс он и огляделся по сторонам, сглотнув подступивший к горлу комок. — Нужно спуститься в подвал и всё проверить, — добавил он.

Олмер прошёл в помещение, в котором держали пленницу. В углу возле цепей лежал другой слуга и трупик, казавшийся мертворождённым младенцем. У него была бледная кожа, как у тёмных эльфов, но уши — обычные, как у людей…

— Теперь наверх, к магистру, — сказал он и направился к лестнице, ведущей наверх. Не доходя до ступеней, он споткнулся о лежащее у подножия лестницы тело магистра.

Лицо его старого друга и сюзерена было обезображено острыми когтями суккубы, лишившей его зрения.

— Мне нужно больше света, — сказал Олмер, Главный Ловчий Короля.

Сопровождающие начали сдвигать занавески, проливая свет на свершившееся здесь.

— Он убегал от неё, уже лишённый глаз, — сказал главный ловчий и начал подниматься по лестнице вдоль цепочки кровавых пятен.

Олмер дошёл до комнаты и осмотрел там всё.

— Она напала на него, когда он спал, — сказал он. — Она выцарапала ему глаза когтями, он вскочил и побежал к лестнице, упал и сломал себе шею.

Олмер посмотрел на опустевший угол стены и сказал:

— Тут были её доспехи и оружие. Старик ценил эти трофеи. Нам же теперь предстоит выслеживать тёмную эльфу, вооружённую до зубов и когтей.

Меченосцы заметно насторожились, услышав эти слова.

— Её тогда смогли взять в плен только потому, что она была тяжело ранена и без сознания. Но там мы их зажали в кольцо, и уйти было некуда. Теперь же нам предстоит искать ядовитую занозу в собственной подушке.

— Она не может расхаживать по городу в тёмно‑эльфийских доспехах, её сразу узнают и поднимут тревогу, — сказал один из меченосцев.

— Она взяла плащ магистра для неофициальных дел. Таких плащей в городе очень много. Нельзя заглянуть под капюшон каждому горожанину, — ответил Главный Ловчий.

Мелькнула тень, и дуновение внезапно возникшего ветерка погасило все свечи. В темноте послышался короткий свист, и один из меченосцев медленно осел на пол с кинжалом в горле, издавая жуткие булькающие звуки и хрипы. Спустя полмгновения свист повторился, и рядом на колени встал другой, зажимая кровоточащую рану.

Олмер медленно повернулся в сторону, откуда прилетели кинжалы, разведя руки в стороны перед собой.

— Скажи мне, ты ищешь свою смерть? — послышался её голос из темноты.

— Нет, — ответил Олмер, обернувшись на звук, но ничего не увидел. — Я искал встречи с тобой. Ты очень дорога мне, я хотел тебя выкупить и освободить… Почему ты меня не убила и говоришь со мной?

— Ты любил меня и обещал освободить, но не сделал этого. Я тебе верила, поэтому не хочу тебя сейчас просто убить. Быть может, я ещё придумаю, как это сделать потом…

— Я люблю тебя! — сказал Олмер, силясь увидеть её в кромешной тьме.

— Ты боишься меня. Потому что в этот раз не я, а ты в моей власти, — злобно ответила эльфийка. — Прими этот дар в память о невзаимной любви и будь благодарен тому, что оставляю тебе жизнь.

Раздался короткий свист, и в ногу Олмера, выше колена, вонзился кинжал суккубы. Олмер стиснул зубы от боли, но промолчал. Он силился её увидеть, но ему удалось лишь услышать, как она вытащила свои кинжалы из тел мёртвых меченосцев и стряхнула кровь.

Она неслышно подошла к нему в полной темноте, так что он лишь ощутил на своей щеке её дыхание. Олмеру показалось, будто бы он на мгновение увидел едва уловимое мерцание её сиреневых глаз.

— Похорони этот кинжал вместе с моим ребёнком, твоим мертворождённым сыном, — вкрадчивым тоном произнесла эльфийка Олмеру почти на ухо.

— Не прощай, — прошипела она из темноты, удаляясь. — Я ещё вернусь за тобой…

Она ушла. Олмер почувствовал это сквозь боль. Он не стал тревожить кинжал в своей ране, оборвал рукав рубахи и сделал перевязку, не вынимая клинок.

Потом он медленно спустился по лестнице и внезапно услышал плач младенца где‑то совсем рядом. «Он был мёртв», — пролетела мысль в голове ловчего. Олмер, хромая, вошёл в комнату и склонился над розовощёким младенцем.

Архиностре не везло всегда, и вся её жизнь была местью. Сначала ей не повезло с детством: она потеряла родителей в пять лет. В то время шла великая война тёмных и светлых эльфов. Десять лет она готовилась к мести и жила только ею. Приютившие её некромансеры не раз рассказывали ей историю гибели родителей. Она ясно видела их смерть, едва закрывала глаза.

\

— Смотри, какие облака, — она запрокинула голову, кружась и ничего не замечая вокруг.

— Да, красивые, — ответил он.

Он нежно обнял её за талию и поцеловал в шею.

— Мы всегда будем вместе, — сказал он.

— На веки вечные? — спросила она.

— Навсегда, любовь моя, — ответил он.

— Твоя — от кончиков ногтей до ресниц, — сказала она, увлекая его за собой. Потом отпустила его руку и побежала впереди, с улыбкой оглядываясь на него.

Неожиданно поднялся сильный ветер, но его заглушил мощный всплеск воды… Её хрупкая фигурка на мгновение исчезла в вихре безжалостной магии. На ковёр из травы упало безжизненное тело. Она ещё дышала, когда он подхватил её на руки. С уголка её губ стекала струйка крови.

Он осторожно понёс её прочь от заставших их врасплох убийц, не отрывая взгляда от её угасающих глаз. В него стреляли. Одни стрелы отскакивали от тускло мерцающих доспехов, высекая искры, другие находили уязвимое место и пронзали живую плоть. Он шёл, не замечая боли, не отводя взгляда от её глаз. Она была ещё жива… Он был ещё жив…

\

Утром она просыпалась в слезах, ощущая боль невосполнимой утраты. Она знала лица и имена магов светлых эльфов, виновных во всём. Отдавшись нескончаемым тренировкам, она превратила себя в живое орудие мести.

И наконец настал тот день, когда дочь мести хищно улыбнулась, глядя на изрубленное тело мага сверху вниз. Маг всё ещё дышал, несмотря на жуткие раны, из которых обильно струилась кровь. Она вдоволь наигралась со своей жертвой — словно кошка с мышкой, которой не избежать незавидной участи. Её мечи и доспехи были перепачканы багрянцем, мелкие брызги алели на лице. Она долго выслеживала его. Он не был первым и далеко не последним в её длинном списке. Она мстила, методично выискивая их одного за другим. Ничто не могло оправдать в её глазах убийц родителей.

\

Маг ещё раз вздрогнул, и его глаза окончательно остекленели. Сегодня ей особенно повезло: удалось подсыпать временно парализующий яд сразу двоим.

Дитя праведного гнева протянуло острые лезвия к шее следующей жертвы.

— Помнишь, как ты убивала их? — спросила жестокая.

— Мне приказали, я не хотела. Я даже имён их не знала.

— Не знала, говоришь? Не хотела? Но убила! — холодно, без капли сожаления процедила сквозь зубы мстительница. Она показала жертве маленькую склянку с живым клещом внутри.

Жертва знала, что укус этого клеща утоляет любую боль, но превращает укушенного в неутолимо голодного упыря, пожирающего всё, что попадётся. Это безболезненная смерть — даже потом, когда клещевые осы отложат в тело зомби свои личинки, боли не будет.

«Какая же ты глупая», — подумала жертва, наблюдая, как мстительница достаёт клеща.

Но когда она увидела, как из раздавленного пинцетом клеща капля упала в глаз мёртвого мага, её лицо исказила гримаса ужаса. Сначала мёртвый маг не двигался. Потом по его телу прошли конвульсии, он издал булькающие и шипящие звуки и потянулся к жертве искалеченной рукой.

— Счастливо оставаться, — сказала мстительница, закрывая дверь.

— Не-е-ет! — закричала связанная жертва, запертая наедине с голодным упырём.

Архиностра ещё раз улыбнулась, вспоминая утолённую жажду мести. Но тут же мысли обратились к утраченной любви, и на её глазах вновь выступили слёзы. Она зажмурилась и спрятала лицо в ладонях, пытаясь унять душевную боль.

Арахис смотрел на неё, словно на живое существо. Он отвёл взгляд, подняв глаза к луне.

— Пришло время людей. Время умирать, — сказал он и криво улыбнулся. — Эти смертные настолько наивны, что не выставили стражу у ворот на ночь — наивны, как светлые эльфы.

— Это слишком очевидное приглашение… Я думаю, они ждут нас, — ответила ему Архиностра.

— Дорогая, ты их переоцениваешь, — отозвался Арахис, положив ладонь на эфес меча.

— Слава и смерть! — негромко произнёс тёмный эльф, обнажая меч. Все перворождённые повторили его слова, обнажая клинки.

Строй тёмных эльфов приблизился к городским воротам — так же, как некогда это проделали люди, проникая в этот же город, населённый в то время светлыми эльфами. Ворота оказались не заперты, а просто притворены.

Едва восседавшие на хищных единорогах тёмные эльфы углубились в город, как ворота за ними затворились — это была ловушка.

— Рубите головы бессмертным, не оставляйте целыми их трупы! — прокричал кто‑то во всю мощь голоса. Со всех улиц и переулков к эльфам устремились стены щитов, ощетинившиеся жалами копий, увенчанных языками пламени, словно факелы.

Единороги шарахались от окружающего их кольца пламени, сбрасывая седоков и топча всех, кто подвернётся. Голубая кровь перворождённых смешалась с алой кровью смертных. Бессмертные никогда не видели такой циничной и беспощадной бойни, лишённой славы сражения и любимых ими дуэлей.

Длинный меч в левой руке Арахиса сокрушал щиты и перерубал копья, расчищая дорогу через тела смертных. Правой рукой он сжимал ладонь Архиностры, которую хотел вывести из хаоса смерти. Она вырывала руку, желая обнажить второй меч, но тщетно. Он вёл её за собой, принимая уколы копий и удары мечей. Он чудом оставался на ногах, рубил и колол неутомимо, сея смерть.

Внезапно в её глазах потемнело от сокрушительного удара по шлему — она не увидела, как погиб её возлюбленный.

— Среди них баба! — крикнул сквозь шум битвы один из рыцарей.

— Вот те на, давно я баб не видел! — отозвался другой.

— Её не рубить! Свяжите и ко мне в обоз — она оживёт, я уверен, — скомандовал третий.

Архиностра открыла глаза, вырвав себя из тумана воспоминаний, и вернулась к реальности. Она горько вздохнула, переживая утраченное прошлое. Девушке стоило немалого труда осознать, что она сидит в таверне напротив бокала с вином, а взгляд её всё ещё затуманен. Ей казалось, будто ладонь по‑прежнему ощущает крепкую хватку руки, тянущей её к спасению.

Она поднесла ладонь к глазам и обнаружила, что сжимает рукоять метательного кинжала. Гномы, сидящие напротив, недобро косились на неё.

Глава 2. СЛУЧАЙНОСТЬ

Я спал. Спал, внимая её тихому голосу. Голосу, который я слышал впервые…

Леарх создал землю и позвал Архиду — создательницу луны, родившую всех существ, населивших сушу и воды.

Вначале была тьма, и в этой тьме, кроме нас, обитало множество хищных существ, лишённых разума. Даром речи обладали только мы — перворождённые, истинные Леархиды; никто, кроме нас, не был разумен. В то время, когда твари пожирали друг друга и боролись за выживание, мы объединялись и одерживали первые победы.

Это была первая ночь мира, а мы — перворождённые, дети богов. Мы жили, придерживаясь одного правила: «Не делай другим того, чего не хотел бы для себя». Так мы собрались в единый народ, а прочие существа, желающие лишь утолять голод, пожирая других, стали редким явлением, ибо на зло мы всегда отвечали злом.

Арх с презрением смотрел на хаос, царивший на земле, и на разврат других богов. Он возжелал навести порядок и создал солнце — своим светом, пронзившим тьму. Он низверг Леарха в подземные чертоги и пленил Архиду, сделав её своей наложницей.

Так наступил первый рассвет, и мы встретили наших младших сестёр и братьев — мы назвали их светлыми. Новые дети Архиды были наивны, и мы заботились о них, оберегая от первозданных тварей, всё ещё таящихся во тьме.

Светлые познавали мир, полюбили природу и восхищались ею. В то время миру явились другие существа — милые и беззащитные; они стали заселять мир, поскольку хищников ночи становилось всё меньше, и встретить их было редкой, но роковой неудачей.

Мы научили светлых всему, что знали, и настал день, когда они перестали быть детьми. Они создали свои законы и правила, разделили сумрак на день и ночь, а бытие — на добро и зло. И по всему выходило, что они — добро и свет, а мы из старших братьев‑покровителей превратились в тёмных изгоев.

И вслед за рассветом наступил день. И мы были объявлены тёмным злом. Светлые создали чёткие рамки, в которых нам было уготовано место врагов.

Архиде удалось бежать от строгого Арха, лишавшего её свободы. Она спряталась в подземельях Леарха, который с радостью её принял.

Так грянула первая битва перворождённых, которая длилась веками. Она унесла жизни многих и разделила наши народы навсегда. И не было победы, ибо все понесли тяжкие потери, а хищные твари чаще стали являться в ночи, которая теперь сменяла каждый день.

Днём Арх правил миром, следуя своему порядку, а ночью Леарх и Архида вновь дарили миру свободу. И так стало всегда.

Мир изменился, но некому было вернуть всё как прежде, ибо мы стали слабее и малочисленнее. В то время в подгорных шахтах шла война гоблинов и гномов. Гномы выгнали гоблинов из своего подземного мира, и те свободно расселились на пустых землях.

Спустя годы спокойной жизни гоблины чрезмерно размножились, и полчища зелёных лиходеев прокатились волной набегов по нашим городам и городам светлых, пленив и убив многих жителей, ибо все мы были слабы. И нас стало ещё меньше.

Древние эльфийские города гоблины заселили и создали свою империю, обложили данью светлых эльфов и даже перворождённых, которые отправляли в столицу гоблинов своих магов на службу хану. Наша дань была самой почётной: светлых уводили в унизительное рабство, наших же магов славили за могущество, приближали к власти и никогда не оскорбляли.

Прошли века, и среди гоблинов возник новый народ — орки. Они были менее звероподобны и более разумны, выше и сильнее гоблинов. Это были дети эльфийских невольниц, позволить иметь которых могли только гоблины высших сословий.

У хана было много сыновей, и все они были орками, так как у хана были только эльфийские наложницы, ибо он всегда брезговал женщинами гоблинов. Орки‑сыновья унаследовали власть и разделили империю между собой. Правили они по‑разному: одни — мудро и долго, другие — глупо и скоротечно.

Перворождённые Леархиды всегда были элитой империи. Они больше не служили гоблинам, а стали союзниками орков, которые ценили их как магов‑некромантов ещё больше.

Вскоре в империи гоблинов произошёл раскол, и они ополчились против орков, называя их ублюдками светлоухих. Междоусобица орков и гоблинов длилась много лет и завершилась так же плачевно, как и война перворождённых. Древних городов, построенных ещё до войны перворождённых, почти не осталось — они были разрушены войной орков и гоблинов. Их народы разделились окончательно на два непохожих друг на друга вида.

Орков осталось очень мало, и они примкнули к перворождённым эльфам, где, поменявшись с ними ролями, стали почётной стражей Леархид. Гоблинов оставалось значительно больше, но среди них были лишь те, кто привык к кочевой жизни, — и они были неуловимы, но не так сильны и организованны, как прежде. Они больше не могли угрожать укреплённым городам, но всё ещё совершали набеги на доступные селения.

А потом из‑за моря приплыли корабли людей…

\

Ф-фф!! Апчхи!!

Я проснулся от того, что кто‑то щекочет мне нос.

— Тьфу! — волос чей‑то во рту, даже целая прядь. Я, фыркнув, стряхнул её с себя. Лениво открыл один глаз, увидел простой дощатый потолок, пахло сеном.

Я открыл второй глаз, силясь вспомнить, чего ради меня сюда занесло. Память ещё не проснулась: всё, на что падал взор, было мне незнакомо.

Нащупал под левой рукой что‑то тёплое и мягкое — и отдёрнул руку, почувствовав, как по ней шлёпнули. В нос опять полезли чужие волосы.

Я взял локон и поднёс к глазам.

— Ммм… Какие золотистые, длинные и шелковистые, — пробормотал я.

Я начал мерить длину локона пальцами, постепенно приближаясь к источнику. Повернулся на бок и увидел юную полуобнажённую девушку, блаженно потягивающуюся после сна на чёрном бархате.

«Какая миленькая… Не зря я тут, значит», — подумал я.

— Я нравлюсь тебе с утра? — спросила она.

Я посмотрел в её широко распахнутые выразительные голубые глаза, на аккуратный прямой носик, пухлые губки — и ниже.

— Весьма, — улыбнувшись, ответил я.

— Помнишь, как меня зовут? — спросила она с хитрой улыбкой.

Я задумался. Потом сел, взялся за голову и спросил:

— А меня как зовут?

— Лакремонт, — бросила она.

— Э‑э… — мучительно произнёс я. — А где мы? — Я окинул взглядом окружающее пространство.

— Сам же вчера говорил: «Приходи, мол, на сеновал, не пожалеешь». Я пришла…

— А где я был?

— Эль пил! — возмущённо выкрикнула она и резко отвернулась, поглядывая на меня краем глаза.

Я встал — оказалось, что я лежал на её разорванном платье, — и начал ходить по сеновалу, собирая свою одежду и одеваясь.

Натянул высокие кованые сапоги со шпорами, лёгкую кольчугу мелкого плетения поверх рубашки (носящей следы женских ноготков на спине), камзол, широкий ремень и портупею с изящно изогнутым волнистым мечом. Поднял валявшийся под одеждой полупустой мешочек с золотом и заметил, что кружевной манжет моей рубашки пропитан голубой кровью.

— Я, правда, ничего не помню, — сокрушённо произнёс я и опять взялся за голову. — Почему именно здесь? Я раньше не пил так много…

Я начал ходить из конца в конец амбара, расшвыривая сено ногами, силясь вспомнить хоть что‑то.

— Вчера ты вёл себя как грязное похотливое животное, — сказала она, наблюдая за моими метаниями. — Но я не пожалела, — добавила она, натягивая чулки.

«Тебя не пожалела», — очень тихо уточнила она так, что Лакремонт не услышал.

— Поможешь даме затянуть корсет? — послышался её прелестный голосок.

Я повернулся к ней, неловко затянул шнурки корсета, про себя отметив идеальную фигуру. Отошёл на два шага назад, невольно любуясь ей.

Она грациозно выгнулась и подняла чёрный бархат, который оказался балахоном с капюшоном — способным полностью скрыть и лицо, и фигуру обладателя.

Я молча уставился на неё, понимая, что простые женщины такого не носят…

Проследив мой взгляд, она криво ухмыльнулась. Казалось, тень прошла по её лицу: зрачки её больших выразительных глаз медленно сузились в вертикальные. Цвет глаз изменился на зелёный и начал люминесцировать.

— Вспомнил?! — Она разразилась диким хохотом.

Я отшатнулся от её неожиданного перевоплощения.

— Так это ты специально сделала? — Во мне проснулось негодование.

Она икнула, спросив:

— Что сделала?

— Ну… То, что я ничего не помню, — уточнил я.

— У тебя было слишком много лишних мыслей, ты так торопился, а я хотела, чтобы ты думал только обо мне, — она хитро улыбнулась. — Всё остальное ты случайно забыл… Мало ли какие заклинания я на тебя наложила в порыве страсти…

Я судорожно сглотнул, ощупал себя: вроде всё на месте, всё как надо.

— Что ты ещё сделала? — спросил я спокойным голосом.

Она посмотрела на меня неожиданно серьёзным взглядом. В её глазах был испуг и укор. Зрачки снова стали большими и круглыми, цвет глаз изменился на синий, люминесценция потускнела, даже кожа стала темнее, обретя серо‑голубой оттенок.

— Я принесла себя в жертву любви, а ты этого не оценил! Как ты мог?! — В уголках её глаз блеснули слезинки.

— Ты о чём? — поинтересовался я.

— Ты ведь знаешь, какой ценой магичке обходится потеря невинности?! Ты обязан был это знать! Я была лучшей ученицей выпуска, и что теперь… Конец так и не начавшейся карьере! — Она зарыдала.

«Ловко она тему перевела», — подумал про себя Лакремонт. А вслух сказал:

— Не плачь, глупенькая, всё будет хорошо, — и обнял её.

— Кто обидел бедную кису? — спросил я самым сочувственным тоном, вытирая слезинку на её миловидном личике.

— Он! — Она показала пальцем на меня и улыбнулась сквозь слёзы.