Дворец памяти

— А чем вы занимаетесь, когда не думаете о физике, Ирина Владимировна? — спросил Барков. — Я, например, постоянно прокручиваю в голове формулы, даже во сне. Вы тоже? Или у вас есть… другое?

— Есть и другое, — после небольшой паузы, словно раздумывая, надо ли об этом говорить, ответила Гамова, — Я до сих пор читаю бумажные книги.

Барков поднял бровь.

Бумажные? Где вы их берёте? Их же не производят уже лет сто.

Есть целое сообщество энтузиастов — сканируют, реставрируют, передают друг другу. В основном, это — поэзия.

Барков задумался, потом сказал:

— Знаете, Ирина, я никогда не понимал этого. Искусства в целом. Стихов, картин, музыки — всей этой… — он поискал слово, — избыточности. Формула совершенна. А стихотворение — нет. В нём всегда есть что-то лишнее или чего-то не хватает. Зачем вам это?

Гамова откинулась в кресле.

— Вы хотите поговорить об искусстве? Сейчас?

— Почему нет?

— Хорошо. Тогда слушайте, Андрей Максимович. Я дам вам своё определение, а вы попробуете его оспорить. Искусство сейчас — это любая человеческая активность, которая преобразует данность в смысл через форму, вызывающую эстетический отклик. И которая делает это с осознанием своей связи с другими.

— Громоздко, — сказал Барков.

— Зато точно.

— Но при чём здесь бумажные книги? Это же музейный реликт. Сейчас всё иначе. Любой может заказать себе эмоциональный сценарий прямо в имплант. Искусство - это услуга — как массаж или сеанс психотерапии.

— Вот именно, — Гамова подалась вперёд. — Искусство стало услугой. Исчезли материальные носители искусства. Нет картин на стенах, нет книг на полках, нет музыкальных инструментов. Всё — цифровые данные. Нейросенсорные потоки, подаваемые прямо в кору. Всё синтезируется в реальном времени. И тогда где автор? Где зритель? Если я могу получить любую эмоцию по запросу, то это уже не искусство, а наркотик. Настоящее искусство идёт в другую сторону.

В какую?

— В сторону сопротивления. Чем более виртуальным и «удобным» становится мир, тем больше ценится неудобное. Истинное искусство теперь — это намеренно аналоговое, намеренно несовершенное, намеренно требующее усилий. Керамика, вылепленная руками, в мире, где любой предмет можно синтезировать. Танец, исполняемый живым телом, в мире, где голограммы двигаются идеально. Стихи, записанные чернилами на бумаге, в мире, где нейросети генерируют сонеты за микросекунду. Это искусство выполняет функцию сохранения того, что может исчезнуть. Не как музейный экспонат, а как живая практика. При этом оно не элитарно. Наоборот, оно демократично именно потому, что для него не нужна дорогая техника. Нужны руки, голос, тело. И немного времени. А время, время жизни — это и есть единственная настоящая роскошь. Не так ли?

— А если искусство будет создаваться без человека? — спросил Барков неожиданно. — Если общий искусственный интеллект достигнет уровня, когда он начнёт создавать произведения для себя? Не для людей. Просто так — как спонтанная активность сложной системы. Мы даже не сможем оценить это искусство, потому что оно будет оперировать категориями, недоступными нашему восприятию. Сверхбыстрые временные структуры. Многомерные семантические пространства. Цвета за пределами видимого спектра.