Шифр "Ночесветки"

Шифр "Ночесветки"

Глава 1. Профессорский сынок и банда «Наутилуса»

Если вам кто-то с придыханием скажет, что морская научно-исследовательская экспедиция — это великая романтика, смело бросьте в этого человека грязной портовой шваброй. Десятилетний Матвей Королев знал цену этой «романтике» лучше любого портового боцмана.

Прямо сейчас соль и йод за ржавым бортом воняли так нестерпимо, будто на кухонной плите профессора Королева-старшего одновременно сгорели тонна тухлого лука, ведро медицинских горчичников и три пары старых резиновых сапог. Тяжелые капли водорослей с противным шлепком валились на палубу, а волны вокруг звучали так, как будто мокрую жвачку лениво жуёт великан-переросток. Брызги то и дело долетали до лица — на вкус они были как ледяной огуречный рассол, который Матвей искренне ненавидел.

— Ну и вонища. Чистое химическое оружие, — сморщился Матвей, вытирая рукавом мокрый нос.

Ему здесь категорически не нравилось. Корабль казался огромной ржавой консервной банкой, в которой его заперли на целое лето. Но показывать взрослым досаду — и тем более слезы — было нельзя. Ему, в конце концов, уже десять — солидный возраст, обязывающий ко всему относиться со здоровым пацанским цинизмом. Настоящие мужчины, как утверждали герои его любимых сериалов, не жалуются на условия: они фиксируют обстановку.

В эту глухомань Матвей попал вовсе не из-за любви к океанологии. Виной была чистая педагогическая катастрофа. В конце мая он умудрился разбить огромное окно в школьном кабинете биологии. Матвей пытался доказать одноклассникам, что траектория отскока футбольного мяча от стены полностью подчиняется законам баллистики. Но в момент удара он поскользнулся на мокром полу — и мяч полетел по другой траектории. Окно со звоном разлетелось на мелкие осколки, а виноват оказался он.

Директор вызвал в школу маму «альтернативно одаренного» и аккуратно намекнул, что парню полезно сменить обстановку. Мама вынесла окончательный вердикт:

— Пусть Королев-старший забирает своего юного хулигана с собой. На корабле окон мало, а дисциплины много. Заодно и за ум возьмется под присмотром науки.

Мама надеялась, что суровый морской быт выбьет из Матвея дурь, раз дома из-за её вечной занятости он рос предоставленным самому себе. Вообще-то Матвей мечтал остаться в Москве с мамой. Она работала экспертом-криминалистом в городском управлении — и именно от неё он заразился своей главной страстью. Пока она задерживалась на ночных дежурствах, Матвей до дыр засматривал детективные сериалы и штудировал учебники по логике. Мама научила его главному правилу:

— Люди всегда оставляют следы, даже если очень хотят их скрыть. Смотри не на то, что они говорят, а на то, как они это делают.

Мама вообще подходила к воспитанию сына с чисто ведомственной практичностью. Папа же воспитанием Матвея совершенно не занимался — он вечно пропадал в многомесячных экспедициях, а редкие недели дома проводил в обнимку с научными журналами, искренне считая, что сыну для счастья достаточно вовремя купленного конструктора. Поэтому, когда во втором классе Матвей пришёл домой с синяком под глазом, мама не побежала жаловаться директору, а молча отвела его в секцию самбо при полицейском клубе. Три года жестких тренировок, бесконечных отработок падений на татами и бросков через бедро не прошли даром. Матвей научился не бояться соперников, которые были крупнее его, и твёрдо усвоил: в любой потасовке побеждает не тот, у кого тяжелее кулак, а тот, кто умеет использовать инерцию врага против него самого.

Папа Матвея, гениальный профессор биологии, в житейских делах был беспомощен и доверчив, как первоклассник. Его мог обмануть любой первокурсник. Поэтому Матвей ещё на берегу пообещал маме присматривать за отцом. Саму же биологию — все эти бесконечные водоросли и ракушки — он считал самым нудным занятием на свете. Стать бледным очкастым ботаником в планы точно не входило.

Внутри научно-исследовательское судно «Наутилус» оказалось ещё более скучным, чем снаружи. Папина каюта напоминала смесь свалки металлолома и кабинета безумного ученого. Железо пищало, мигало разноцветными диодами и чертило на экранах бесконечные унылые графики. Матвей с тоской ткнул пальцем в экран планшета. Плашка «Нет соединения» горела как приговор. Мобильный интернет умер окончательно.

— Пап, мы вообще сворачиваться скоро собираемся? — уныло спросил Матвей, крутя в руках какой-то подозрительный прибор на резиновых присосках, похожий на вантуз будущего. — Или мы тут до пенсии куковать будем ради спасения мирового планктона?

Его отец даже ухом не повёл. Сидел, согнувшись в три погибели над массивным электронным микроскопом, и напоминал взъерошенного филина, которому посреди ночи подсунули сложнейший экзамен по тригонометрии.

— Матвей, не зуди под ухом, у меня деление клеток, — буркнул отец, не поднимая очков. — Мы только приплыли. Не майся дурью — иди лучше проветрись на палубу. Знакомься с экипажем. Там сплошные колоритные личности.

Матвей вздохнул и вышел в узкий коридор. Первой «личностью» оказался сам капитан Окатов. Он стоял у трапа — коренастый, хмурый, в форменной фуражке, которая сидела на голове так плотно, словно её прибили строительным пистолетом. Лицо капитана напоминало дублёную подошву старого армейского сапога. Он крепко держал под мышкой массивный кожаный блокнот с тяжелым латунным замком и сердито сопел. Заметив Матвея, капитан сразу попытался включить режим строгого начальника.

— Так, профессорский сынок! — рявкнул он так, что у Матвея в левом ухе будто хлопнула стартовая петарда. — Руки в карманах не держать. На палубе не бегать. В рубку сунешь любопытный нос — мигом за борт определю! На корм местным акулам и крабам. Понял?!

Матвей даже не моргнул. Подавив желание сострить, он ровным, серьёзным голосом ответил:

— Понял, товарищ капитан. Буду соблюдать устав.

Капитан хмыкнул, повесил свою штормовку на крючок возле рубки, сунул блокнот в глубокий внутренний карман куртки и скрылся за железной дверью управления, звучно щёлкнув замком.

Второй «личностью» на его пути оказался лаборант Коля. Он щеголял в белом халате, на груди у которого красовалось живописное пятно от томатного супа. Из его левого кармана торчал синий пластмассовый динозавр, обычная детская игрушка. Николай мертвой хваткой сжимал пробирку с ядовито-синей жидкостью. Заметив Матвея, он слишком широко улыбнулся и натужно подмигнул — будто пытался сыграть весельчака. Но глаза выдавали: они бегали из стороны в сторону, очки постоянно сползали на кончик длинного, усыпанного веснушками носа, а на лбу выступили мелкие капли пота. Лаборант явно чего-то жутко боялся.

— О, здорово, Матвейка! — фальшиво-бодрым голосом выкрикнул Коля. Пробирка мелко застучала о пуговицу халата. Николай судорожно перехватил пробирку одной рукой, а второй зачем-то поглубже запихнул пластмассового динозавра в карман, словно прятал важный вещдок. — Чего кислый? Пошли со мной в трюм, поможешь мне! У нас тут, парень, такое скоро начнётся — обалдеешь!

— Что именно начнётся? — Матвей остановился, пристально глядя лаборанту прямо в глаза.

Лаборант понял, что сболтнул лишнего. Он резко захлопнул рот, испуганно зыркнул в сторону двери капитанской рубки и, на ходу выдумывая оправдания, пробормотал что-то невнятное про «аномальный зеркальный эффект». После чего шустро побежал в сторону лаборатории — спотыкаясь на ровном месте и едва не путаясь в полах собственного халата.

Смешанные чувства переполняли Матвея, когда он перешагнул порог камбуза, где заправлял кок дядя Вася — пожалуй, самый колоритный персонаж на «Наутилусе». Матвей наизусть знал приключенческую классику и сразу узнал в нём ожившего Джона Сильвера из «Острова сокровищ». Дядя Вася был толстым, невероятно румяным и напоминал огромную сдобную булку, одетую в белоснежный поварской фартук. На левом плече красовалась старая татуировка — весёлый дельфин в бескозырке. Левую ногу он заметно подволакивал, из-за чего передвигался по кухне с характерным ритмичным припаданием. Дядя Вася весело раскатывал скалкой упругое тесто прямо на деревянном столе и во всю глотку распевал матросскую песню, оглушительно отбивая такт скалкой.

При виде Матвея кок широко улыбнулся и уставился на него своим единственным здоровым, невероятно проницательным глазом. Второй, травмированный ещё на старых китобойных судах, оставался полузакрытым — из-за этого казалось, будто он заговорщицки «подмигивает».

— Печенье хочешь, малец? — добродушно басил кок, протягивая противень и оценивая степень голода Матвея. — Свежее, только из печи! В форме карасей и морских окуней! Налетай, пока наша Грозовая Туча всё не конфисковала!

— Спасибо, — Матвей взял ещё тёплое печенье и прислонился к косяку. — А почему капитана так зовут? Из-за характера?

Дядя Вася оглушительно захохотал — точь-в-точь как пират Джон Сильвер перед раздачей пиастров — и заговорщицки понизил голос:

— Слушай сюда, парень, и мотай на ус! Своё имя он получил за феноменальную физиономию. Стоит нашему командиру нахмуриться или задуматься над картой — и его круглое лицо багровеет, а над густыми, сросшимися на переносице бровями словно тучи наливаются. Сами брови при этом ходят ходуном, будто два лохматых шмеля делят одну клумбу. Поглядишь на него в такой момент — сразу ясно: сейчас бабахнет. Вот экипаж и прозвал. Ты с ним поаккуратнее. Он мужик суровый. Чуть что — вмиг выбросит за борт на корм крабам и акулам!

Матвей кивнул, попрощался с коком и поспешил обратно в каюту.

Оказавшись в одиночестве на жёсткой койке и хрустя кондитерскими «карасями», Матвей наконец разложил в голове увиденное. Вот теперь его криминалистический радар забил настоящую тревогу. Эти люди явно вели какую-то свою игру за спиной профессора.

Мама часто повторяла ему: «Если человек начинает агрессивно кричать с порога без видимой причины — он защищается. Крик — это камуфляж для страха или нечистой совести. Обычные люди не прячут вещи от ребёнка. Зачем простому капитану запирать рабочий журнал на тяжёлый латунный замок и испуганно прижимать его к себе?» Капитан Окатов явно пытался выстроить стену и запугать свидетеля. Значит, ему точно было что скрывать.

А лаборант Коля? Тот вообще безошибочно транслировал страх. Он очень топорно пытался шутить, но сам едва не дрожал от напряжения, фальшивил и судорожно прятал игрушечного динозавра. Подозрительный тип, который панически боится капитана. Они точно что-то замышляют.

Именно сейчас жесткая пацанская логика заставила Матвея окончательно включить «режим сыщика». Он вспомнил, как перед отплытием папа на кухне в Москве размахивал руками, объясняя маме суть своей работы. Речь шла об аква-люциферине-Х — уникальном светящемся ферменте глубоководных раковин Зеркального острова. На кону стояли огромный государственный грант, миллионы рублей и международные патенты, которые фармацевтические компании оторвали бы с руками. При этом экипаж «Наутилуса» состоял из угрюмых наёмных моряков, годами вкалывавших за копейки. Обвести вокруг пальца доверчивого профессора, который дальше своего микроскопа ничего не видел, — дело плёвое. Скрыть от учёного координаты ценной находки, заявить, что экспедиция оказалась пустой, а потом вернуться и продать тайну коммерсантам — вот готовый мотив преступления!

Матвей твёрдо решил защитить наивного отца от чужого обмана. Действовать нужно было сразу. Матвей бесшумно выскочил в коридор и скользнул к вешалке возле рубки, где капитан оставил свою куртку. Коридор был пуст. Куртка пахла табаком, дешёвым одеколоном «Океан» и штормом. Мальчик аккуратно, без единого шороха, запустил руку во внутренний карман. Пальцы нащупали холодный металл замка. Ещё секунда — и блокнот перекочевал под футболку Матвея.

Из рубки донёсся тяжёлый кашель. Матвей не прибавлял шагу — просто спокойно вернулся в свою каюту. Первое дело — и сразу успешный перехват документов. Корабль с диким грохотом и лязгом разматывал якорную цепь, «Наутилус» замирал у Зеркального острова. Матвей хитро улыбнулся: унылая ссылка внезапно становилась очень интересной!

Он потянулся к рюкзаку, чтобы спрятать улику, — но времени не дали. Настоящее расследование ворвалось в каюту без стука.