Северная кровь

На кухне, на столе, лежал оберег, который она начала плести в день, когда Миша ушёл. Чёрная нить, полынь и тонкая рябиновая ветка. Но вот узел так и не был довязан до конца.

Галина села, подтянула нить ближе и снова взялась за работу. Пальцы слушались плохо. Первый узел лопнул с сухим треском.

Она не дрогнула. Только посмотрела на оборванную нить, смотала её в клубок и начала заново.

Алексей тем временем сполз на пол и упёрся спиной в кровать, поджав ноги.

Он откинул крышку старого сундука и нащупал под слежавшейся одеждой камень.

Тёмный камень неправильной формы: с одной гладкой гранью и рваным сколом с другой. В общем обычный камень. Такой можно поднять на любом берегу. Но он был важен для него.

Это был подарок от Миши.

Они тогда сидели у лесного озера, куда почти никто не ходил. Не место силы и не родовой источник. Просто вода, валуны и туман, лежащий на чёрной глади.

Волковы не считали воду своей стихией. Для них она была чужой. Как и всё, что связано со Стужиными.

Алексей швырял плоские камни, стараясь, чтобы те прыгали по воде. Миша сидел рядом, перекатывал в ладони гальку и молчал.

— Знаешь, что говорят? — вдруг спросил Миша. — Что вода всё помнит. Что можно прийти и спросить.

— Вода ничего не помнит, — отрезал Алексей. — Это сказки для Стужиных.

— Ну да, — хмыкнул Миша. — Зато камень точно помнит. Лежит себе и не делает вид, что понимает людей.

Он разжал ладонь.

На ней лежал тёмный камень с острым сколом.

— Держи, — сказал Миша. — Если вода у них всё помнит, пусть у нас камень забывает. Или наоборот. Как пойдёт.

Алексей тогда взял камень молча.

Больше Миша не вспоминал об этом камне. Алексей же сохранил его, сам не зная для чего.

А теперь этот тяжёлый, мёртвый, как всё, что осталось от брата, камень лежал у Алексея в ладони.

Он провёл большим пальцем по рваному сколу и подумал: «Миша ошибался. Камень ничего не помнит. Он просто есть». Какими горькими оказались эти мысли. Алексей убрал его обратно в сундук и закрыл крышку.

Потом он запрокинул голову и закрыл глаза.

Где-то под полом, в сырой глубине земли, что-то глухо ворочалось — то ли болото, то ли память, то ли кровь, стучащая в висках. Дом молчал, но это молчание уже не было пустым. Словно кто-то чужой не прячется, но очень внимательно вслушивается, словно читает их мысли, и выжидает лучший момент.

С кухни донёсся едва слышный шелест — мать снова тянула нить. И снова, он знал то, что нить порвётся, а старуха всё равно начнёт заново. Пока хватит пальцев. Пока хватит ночи. Веки тяжелели, сознание овеивал туман усталости, смешанного с напряжением. Он не знал, сколько просидел так, прежде чем глаза закрылись.

Когда он открыл глаза, за окном стоял серый, больной рассвет. Это был не свет, а его водянистая тень.

Алексей медленно поднялся, накинул куртку и спрятал горячий шунгит под рубашку. Камень жёг грудь, будто в нём билось что-то живое и злое.

В доме пахло утренним дымом и старым деревом. Галина была уже на кухне. Он услышал, как она поставила на плиту чугунный чайник и как коротко, сердито звякнула крышка, когда та не легла с первого раза.

Он прошёл мимо двери, не заглядывая.

— Поешь, — сказала Галина. Она не спросила, а произнесла это как обязательство, от которого не отказываются.

Алексей остановился.

— Я не голоден.

— Мне всё равно. Ты не спал. До вечера у тебя сил не хватит.

В её голосе не было ни тепла, ни упрёка. Только сухая, железная забота, которую он помнил с детства: мать никогда не спрашивала, хочет ли он есть. Она просто ставила еду на стол.

Алексей всё же зашёл на кухню.

На столе лежал кусок ржаного хлеба и стояла кружка остывшего чая. Галина сидела у окна, не глядя на него, и плела оберег. Пальцы её были худыми, сухими, и от этого казались ещё быстрее.

Алексей взял хлеб. Отломил немного.

— Я пойду к ней, — сказал он.

— Знаю.

Она не подняла глаз. Только нить в её руках хрустнула: лопнула.

— Тогда хотя бы не с пустыми руками, — добавила она, не меняя тона. — Не позорься перед Стужиными.

Алексей положил хлеб обратно на стол.

— Я не голоден, — повторил он.

Затем он вышел, но остановился в сенях.

Сквозь щель под дверью тянуло ледяным сквозняком. Где-то снаружи, над топью, коротко и хрипло прокричала невидимая птица. Это был словно оклик.

Алексей толкнул дверь и шагнул в серую, вязкую мглу.

Сегодня он пойдёт к ней.

Не потому что хочет. Потому что отступать больше некуда.

Глава 5. Чужой след.

Катя проснулась так, будто кто-то заставил её пробудиться, вырвав из сна.

Дом не шумел. Тишина была густой, настороженной, как вода в колодце перед тем, как туда бросят камень. Ей снилось как она стоит на пороге этого же дома и смотрит в окно на своё отражение. Отражение улыбается. Она же нет. А за спиной её улыбающегося отражения был кто-то с красным камнем на пальце. Кто-то шептал её имя так тихо, что его губы почти не двигались.

Прогоняя от себя кошмарный сон, она села на кровати и потянулась. У кровати лежал рюкзак, из бокового кармана которого торчал край её белого, бесполезного здесь мобильного телефона. В первый день пропала сеть, потом умерла зарядка. Мир уведомлений, новостей и чужих: «ты где?» так быстро стал казаться выдумкой. Теперь дом уже принимал её как свою, но Катя всё-таки воткнула зарядку в розетку у окна. Не глядя на чёрный экран. Вдруг когда-нибудь она поймает сигнал. Вдруг кто-нибудь спросит: «ты жива?».

Затем она привела себя в порядок, она уже привыкла к этой ванной комнате, которая целиком стала принадлежать ей, словно так было всегда. И вот она уже спускается по лестнице.

Внизу пахло привычным уютом, но было такое ощущение, что у печи едва слышно кто-то шуршит, но это были не шаги. Что-то странное, не похожее на хлопоты на утренней кухне. Словно кто-то быстро перебирает сухие травы. Катя задержалась на ступеньке, вслушалась и только потом спустилась, решив, что её почудилось.

На кухне она не увидела никого, но на краю печки стоял ещё тёплый, чугунный чайник. Две луковицы странно и величественно лежали под льняным полотенцем. Она осмотрелась и решила сама приготовить себе завтрак. Не пытаясь разобраться в том, как устроена печь, осмотревшись, она нашла под буфетом старую плитку с двумя конфорками. Сдёрнув с неё пожелтевшую клеёнку, она включила её. Плитка загудела низко и обиженно, как существо, которое разбудили после долгой зимней спячки. Руки работали сами по привычке: яйца, соль, огонь меньше и вот готовый, привычный завтрак аппетитно лег на тарелку. Затем она нашла кружку и заварила чай. Теплый чугунный чайник оказался, кстати. Чайные травы, обнаруженные в буфете, пришлись по вкусу. Катя ела стоя у окна, так же, как когда-то в Екатеринбурге, в чужих квартирах, где после неё не оставалось даже запаха. Ароматный чай придал силы и уверенности.

Уже собираясь уйти, она заметила странность в стекле. Отражение остановилось на долю секунды позже, чем она сама. Катя моргнула. Наваждение исчезло. Осталось только неприятное эхо: будто в её отражении кто-то другой успел вдохнуть. Мурашки успели пробежать по телу, но значения этому она всё-таки не придала. Слишком много странностей за эти дни.

Она подошла к раковине и, помыв тарелку, кружку, вилку, она открыла ящик, в кухонном гарнитуре, который так удачно вписывался в обстановку дома. Разложив всё по местам её пальцы, наткнулись на что-то твёрдое. Это был старый конверт без марки. Внутри него была пожелтевшая фотография. Молодая Ирина, она узнала её с лёгкостью, слишком узнаваемый и сильный взгляд. С Ириной была женщина, очень похожая на маму, стояли они около их дома. На пальце у той, что была похожа на маму, было кольцо с красным камнем. Камень казался живым даже на бумаге, необычно живым.

— Ты понимаешь, — резкий голос Ирины у неё за спиной слегка испугал Катю, — в этом доме всю жизнь кормили всех и всегда. А теперь впервые за много лет кто-то поел в одиночку.

Катя сунула конверт обратно. Не обернувшись сразу.

— Я просто не хотела никого будить.

— Понимаю. Что делать, такие привычки. Но это вовсе не значит, что ты была одна, — Ирина провела тряпкой по столу. — Дом запоминает тех, кто делает всё в одиночестве. И запоминает надолго, он этого не любит. Особенно тех, кто прячет старые снимки.

Катя промолчала. Сердце необъяснимо стукнуло чаще, чем следовало. Но оправдываться было не в чем, да и не хотелось.

Вдруг в прихожей что-то грохнуло. Катя с облегчением подумала о том, как удачно прерван их разговор с Ириной. Но тут же последовал высокий, тревожный женский голос. Катя не знала, кто это. Голос женщины срывался на крик, полный животного ужаса. Этот крик разрезал тишину, как нож по сырой ткани.

— Ирина Егоровна! Беда! Аринка погибает!

Это была Федосья, жившая по соседству. Она ворвалась на порог в мокром плаще, сбившийся платок съехал набок. Лицо у неё было серое от ужаса, губы дрожали. Пальцы вцепились в шаль так, что костяшки стали восковыми. За её спиной появился Алексей. Он шёл от леса, будто догонял этот крик. Куртка на нём был тёмная, влажная, а на плечах собрались капли тумана. У забора тяжело переступал конь, который всхрапывал, вскидывал голову, словно видел то, чего не видели люди.

Алексей следом за Федосьей переступил порог и сразу посмотрел на Ирину. В руке у него был тёмный гладкий камень. Катя это заметила, а также то, как он чуть одёрнул ладонь, когда их взгляды встретились. Будто камень стал горячее. Между ними снова легла та тишина, в которой смысла больше, чем в словах.

— Что случилось? — спросила Ирина ровно, но хрипотца выдала настигшую её взволнованность.

Федосья разжала пальцы. На ладони лежал маленький глиняный оберег — это был домовой, когда-то вылепленный детской рукой. Кусок на нём был отломан и скол чернел, словно по нему прошлись огнём. От трещины тянуло едва уловимой гарью.

Алексей не шевельнулся, но взгляд его стал тяжелее. Такие трещины он уже видел.

— Подклад, — тихо сказала Ирина, передав оберег в руки Алексея. — Чужой след на пороге, Федосья.

— Не местная работа, — добавил Алексей, поднося оберег к глазам. — Такая трещина не от наших. Она… зовёт. Кто-то просит ответа. — Сказал Алексей, возвращая оберег в руки Ирины.

Ирина не посмотрела на него, молча убрав оберег в карман.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потом. Не при Кате.

В комнате похолодело. Катя не поняла, что именно в голосе Алексея заставило Ирину сжать челюсти, но воздух между ними натянулся, как струна.

— Ты пойдешь с нами, — бросила Ирина Кате. Голос жёсткий, но с усталой решимостью. — Дом уже начал считать тебя своей. Пусть видит, как и ты защищаешь своих.

Они вышли быстро, не обращая внимания на возгласы Федосьи. Туман, лежащий над селом, быстро поглотил их. У дома Федосьи Ирина замедлила шаг. Алексей присел на корточки, не касаясь земли.

— Шёл легко. Осторожно. Разворачивался к лесу. Не местный шаг. И останавливался у каждого окна… Считал.

Катя, не понимая, что происходит невольно наклонилась. Следы и правда вели к окнам, потом сворачивали. Это оказалось очевидным и для неё. Один отпечаток был явно глубже остальных. Человек стоял долго. Возможно он прислушивался.

Они зашли в дом. В сенях пахло луком, молоком и различными, режущими воздух травами, которые висели под низким потолком пучками, перевязанными красными нитями. Один пучок висел криво, словно его задели плечом. В углу, под занавеской был глиняный горшочек с рутой. Растение оказалось чёрным, обугленным. Листья свернулись трубочкой. Почва покрылась тонкой коркой пепла.

Алексей остановился у горшка и смотрел долго.

— Рута взяла первый удар, — сухо сказал он. — Не будь её тут, боюсь, девочка сгорела бы в первую ночь. Кто-то знал, что она здесь.

У Федосьи в горле встал сухой ком.

— Я поливала её утром…

— А ночью она жива была?

— Была. Точно была! Я вставала воды попить, ночью она росла крепко, листья развернуты, ну всё как обычно, но уже утром смотрю, а она вся скрутилась, как от пожара.

Алексей кивнул. Взгляд его зацепился за пучок, перевязанный чёрной нитью. Но там должна быть красная, местные знают, как готовит обереги. Он сорвал травы и сунул в карман.

— Это ты вешала?

— Нет.

— Тогда кто?

Ирина оборвала резко:

— Потом. Сейчас главное Аринка.

В горнице, выгнувшись дугой лежала девочка, словно невидимая рука прижимала её к кровати. Глаза у неё были открыты, но зрачки бегали под веками. Дыхание хриплое, со свистом. Ирина быстрым шагом подошла к ней и тут же опустилась рядом, коснулась лба и замерла.

— След затянулся. Пошёл вглубь. Дёргать нельзя, а то память порвём. Нужно отводить на живое. Иначе будет ходить пустая. Как кукла.

Алексей скинул куртку, закатал рукава. Мышцы на предплечьях напряглись и выдали на внутренней стороне руки старый шрам: тонкая линия, похожая на след иглы, которой рвут не только плоть.

— Держи её, — приказала Ирина. — Не дай уйти за грань. Вырвется — потеряем и её, и часть тебя.

Катя встала у порога, не понимая, что происходит. Ирина достала из кармана пороговую щепу и протянула ей.

— Сожми. Не ломай. Это от порога нашего дома. Помнит, кто входил и выходил. Сейчас поможет срезать чужое. Держи в ладонях и крепко!

Дерево оказалось ледяным.

Повторяй за мной, но шёпотом, приказала Ирина:

— Следу стынуть. Узлу рваться. Чужому в тень,

Катя шептала вслед за ней:

— Следу стынуть. Узлу рваться. Чужому в тень.

Ладони у Кати загорелись. В воздухе сгустилась гарь. Аринка выгнулась сильнее, а из её горла вырывался тонкий, нечеловеческий стон.

— Следу стынуть. Узлу рваться. Чужому в тень, — громче стала проговаривать Ирина.

Катя шёпотом повторила:

— Следу стынуть. Узлу рваться. Чужому в тень.

Алексей резко выдохнул:

— Режь, Ира!

Ирина ударила ребром ладони по доске пола, и из щели под кроватью Аринки выкатилось что-то чёрное, покатившееся к ногам Кати.

Она подняла — это оказался обугленный кусок глины, который она отдала в руки Ирине и та поднесла его к сломанному оберегу, и части сошлись.

— Та самая часть. Отломили и зарыли под кровать ребенка. Как же подло.

У Кати к горлу подступила тошнота. Подклад разорвали надвое: одна половина у ребёнка под подушкой, вторая — под половицей. Тот, кто насылал, хотел связать жертву и дом намертво.

Аринка судорожно втянула воздух. Тело обмякло, но успокоилось.

Катя отдёрнула руку, уронив мешочек с пороговой щепой. Ладонь горела, как после ожога, но кожа была цела. Почти цела. На внутренней стороне проступил тонкий красный след, не рана, не царапина — это был оттиск щепы, вдавленный в кожу. Она подняла мешочек вновь, но он уже не обжигал ни холодом, ни жаром.

Ей захотелось спрятать ладонь в карман, но она заметил взгляд Ирины на себе.

— Это не рана. — Голос тихий; взгляд не отрывался от чёрного кусочка. — Щепа связала тебя с порогом. Ты держала её, пока мы срезали чужое. Часть следа прошла через тебя. Доска забрала его. Оставила отметину. Пока не остынет, тебе не стоит волноваться из-за этого.

Катя прижала ладонь к груди. След не болел, но пульсировал. Странно, что от него вверх, к локтю, поднималось едва уловимое тепло.

Алексей перевёл взгляд с её руки на лицо и ничего не сказал, но на его собственной ладони вспухла алая полоса, какая бывает только от ожога. Он сжал кулак, спрятав руку за спину, не издав ни звука.

Аринка медленно открыла глаза. Взгляд скользнул по матери и остановился на Кате.

— Тётя рыжая… Ты пахнешь мёдом. Как мама твоя пахла.

Внутри у Кати что-то оборвалось — это было воспоминание, которого она не помнила, но которое узнало её.

— Тётя с красным камешком приходила ночью, — тихо продолжила девочка. — Стояла у кровати. Колечко красивое, словно уголёк живой. Спрашивала, где пахнет мёдом. Но я ей не сказала.

— Почему? — выдохнула Катя.

Аринка слабо улыбнулась.

— Потому что ты хорошая. А она — нет.

В комнате стало тихо. Только ветер тёр голые ветки о крышу.

Девочка уже закрывала глаза, проваливаясь в ровный, безмятежный и здоровый сон. Федосья всхлипнула, бросившись поправлять одеяло, одновременно гладя спутанные волосы Аринки. Катя заметила, как она бормотала про себя что-то бессвязное.

Ирина выпрямилась. Короткий взгляд на Алексея, который уже стоял у окна, сжимая обожжённую руку. Он не повернулся. Скулы заострились — он держал внутри то, чему нельзя было вырваться.

— Пусть спит, — сказала она Федосье. — До утра не отходи. И никому не открывай. Кто бы ни стучал.

Федосья кивнула, прижимая к губам край платка. Потом перевела затравленный взгляд на Катю.

— Ты уж прости… Аринка всякое говорит. Может, примерещилось.

— Не примерещилось, — сказала Катя и сама удивилась, как глухо прозвучал её голос.

Федосья опустила глаза. Ирина тронула Катю за локоть.

— Идём.

В сенях Ирина задержалась у двери, что-то негромко сказав Алексею. Катя слов не расслышала. Увидела только короткий кивок. Он накинул куртку и вышел следом.

Туман стал гуще, он уже лежал в низинах мокрой ватой, глотал шаги. Алексей шёл впереди широко, но медленно. Катя поспевала за Ириной. Слабость разлилась по ногам. Тошнило, но холод уже не кусал кожу, не забирался под рёбра.

Один раз Алексей обернулся. Проверил, не отстала ли она. Их взгляды встретились, и он сразу отвернулся.

— Что теперь? — спросила Катя в пустоту.

— Домой, — ответила Ирина. — Там решим.

У калитки дома Ирина остановилась.

— Ты ко мне. — Повернувшись к Алексею, сказала Ирина. Тон не терпел возражений. — Руку обработаю. И не спорь.

Алексей промолчал. Конь терпеливо ожидал его у ворот. Он подошёл к нему и на секунду замер, прижавшись лбом к тёплой шее. Животное тихо, устало и тепло фыркнуло — почти по-человечески.

Они пошли в дом, где пахло остывшим дымом и полынью. Катя поднялась по лестнице, держась за перила, ноги были ватные. Пальцы на правой руке всё ещё мелко дрожали.

Закрыв дверь, она села на кровать и снова посмотрела на ладонь. Красная линия стала глубже, но она не горела и не ныла, как старый шрам перед дождём. Катя сжала и разжала пальцы. По коже пробежало тепло, словно чье-то дыхание коснулось руки.

Сидеть без дела она не могла долго. Достав из-под матраса дневник матери, она принялась его листать, сама не зная, чего ищет. Пальцы двигались быстрее глаз, пока не наткнулись на запись. Строчки были сделаны явно в спешке и с нажимом:

«Я снова видела её во сне. Женщину с красным камнем. Точно живым камнем. Она стояла на пороге и смотрела. Не входила, а просто смотрела. А еще улыбнулась так, что я проснулась от собственного крика. Камень на её пальце точно был не драгоценным. Он был живым.»

Катя прижала дневник к груди. Впервые подумала о матери не как о жертве, а как о человеке, который что-то знал. И, возможно, она спрятала это даже от собственной дочери.

Внизу хлопнула дверь. Раздались тяжелые и медленные шаги по лестнице. Катя замерла. Шаги затихли у её двери.

Стука не было. Через несколько секунд половица скрипнула дальше по коридору. Алексей остался в доме и занял соседнюю комнату на этаже.

За окном над болотом горели жёлтые огни. Один был ближе, чем прежде. Он словно подрагивал, будто звал к себе.

Катя встала задёрнуть занавеску и замерла.

На запотевшем стекле, прямо перед лицом, проступал отпечаток чужой ладони, он был большой и с длинными тонкими пальцами.

Не снаружи.

Изнутри.

Она отшатнулась. Сердце сорвалось в галоп.

За стеной вновь скрипнула половица. И совсем близко, почти у самого уха, она услышала тихий голос Алексея:

— Не открывай.

Катя не двинулась.

За окном, в жёлтом мерцании, кто-то негромко, по-детски рассмеялся. Огонёк мигнул ещё на мгновение и погас.

Глава 6. Границы.

Медленно, как и полагается маленькому посёлку, просыпались Белые Ключи. Туман мягко ложился на зеркальные поверхности озёр и легко стелился по земле. В этом молочном мареве тонули очертания земли, дома, деревья, даже тропинки. Только силуэт усадьбы Стужиных вырывался из этой тишины, будто природа сама решила, что он заслуживает внимания.

Дома в селе дремали. Лишь над крышами поднимались дымы, и ветер рвал их, не давая окрепнуть. Усадьба Стужиных возвышалась над сосновым бором, будто сама дышала свежим, суровым воздухом. А дом Волковых — низкий, вросший в землю, словно одичавший зверь, напротив, — прятался на отшибе. Между этими двумя усадьбами не было ни леса, ни болота. Только старая, невидимая вражда, о которой в селе не говорили вслух, но помнили каждый день.

Алексей провёл эту ночь в доме Стужиных. Не в качестве гостя, а в качестве того, кого не стоит недооценивать.

У печи по-прежнему пахло печным дымом и свежим хлебом. Тревожная ночь закончилась. И Катя, проснувшись утром, вдруг поняла: за стенами этого дома, сколько бы сил ни бушевало, здесь она в безопасности. Но сразу же пришла тревога — это было слишком правильное чувство. Слишком удобное. Будто она обманывает себя, притворяясь, что больше не тоскует по старой жизни. А на деле именно здесь, вдали от всего, дышалось легче.

Она спустилась на кухню. Ирина сидела у окна и не обернулась. Стекло настойчиво, почти зло, царапал ветер.

— Уже на ногах? — спросила старуха.

— Ты тоже.

Катя сама удивилась, как легко перешла на «ты».

Ирина едва заметно улыбнулась.

— Сварю кофе. Или у нас только отвары? — Иронично спросила Катя.

— Есть кофе. Посмотри в банке над печью. — Ирина наконец повернулась. — Выспалась?

— Немного. А ты?

— Я просыпаюсь ещё до рассвета. Дом начинает вслушиваться… и я не могу не услышать.

Катя нашла турку, насыпала кофе на глаз и поставила на электрическую конфорку. Руки двигались привычно, без напряжения. Она вдруг поняла, что перестала чувствовать себя гостьей. Словно кто-то давно освободил для неё угол у плиты.

— Алексей ещё здесь? — спросила она, не поворачивая головы.

— Здесь. Ещё не спускался. — Ирина помолчала. — Уйдёт к Ключу.

Катя поставила турку на плиту.

— Я думаю, мне стоит пойти с ним.

Ирина не возразила. Только внимательно посмотрела на внучку.

— Да, ты пойдёшь, и я это вижу. Только страх мог бы тебя остановить, но тебе он не знаком.

— Нет, я боюсь, — призналась Катя. — Но остаться здесь, может быть, страшнее. Оставшись, я, может быть, так и не узнаю того, ради чего на самом деле оказалась здесь. Я дойду до конца.

Ирина кивнула, будто ждала именно этих слов.

— Тогда не спрашивай у него разрешения. Просто иди.

Катя выпрямилась.

— Я и не собиралась.

Шипящее масло на сковороде привлекло внимание. Взгляд Кати устремился на печь. Она по привычке начала варить кофе на электрической конфорке, которую обнаружила вчера, и не заметила, что Ирина этим утром использует печь по назначению. Старуха медленно подошла, разбила несколько яиц о сковороду и отошла.

— Садись. Поешь по-человечески.

Через мгновение перед Катей на тарелке лежала яичница — не каша, не калитки, а простая городская и привычная её еда. С корочкой по краю, с двумя жёлтыми глазами желтков, умело приготовленная.

— Ты приготовила для меня? — спросила Катя, не сдержав удивления.

Ирина чуть замешкалась.

— Хотела попросить приготовить. — И тут же, спохватившись, добавила: — Сама. Конечно, сама.

Катя посмотрела на тарелку, потом на Ирину. На кухне, кроме них, никого не было, но воздух за спиной вдруг показался ей плотнее, будто кто-то стоял у печи — невидимый, терпеливый, ждущий.

— Спасибо, — сказала Катя и села.

Она ела, чувствуя, как тепло растекается по телу. Впервые за долгое время завтрак не был просто топливом. Он был заботой — неловкой, спрятанной за сухими словами, но настоящей.

Сверху послышались шаги. Алексей спустился на кухню в той же тёмной рубашке, что и вчера, но теперь поверх был накинут старый жилет. Волосы он зачесал назад, и от этого лицо казалось жёстче, старше. На груди, под расстёгнутым воротом, на грубой верёвке висел шунгит. Катя заметила, как кожа под камнем покраснела, будто камень был горячим. Он не выглядел уставшим или неухоженным. Напротив, внешность его была безупречна.

Алексей не смотрел на неё. Он подошёл к столу, взял кружку с холодной водой, выпил залпом.

— Камень не остыл, он стал жарче, — сказал он Ирине. — Я иду к Ключу.

— Знаю, — ответила Ирина. — Катя пойдёт с тобой.

— Я не просил.

— А я не спрашиваю. — Катя отставила тарелку и поднялась. — Или ты боишься, что снова придётся силой вырывать мои руки из воды?

Алексей медленно повернул голову. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, но тут же погасло.