Зов гнили

Моё чутьё, отточенное сотнями охот, кричало об одном: ведьма и болотная тварь связаны неразрывно.

Я медленно кивнул, принимая его ложь. Затем поднялся на ноги и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты вернёшься в деревню со своей свитой. Отдашь тело несчастной матери. А дальше... я сам.

— Но старейшина... — начал было он, но я резко перебил: — Сам. Ты нужен своей сестре. Иди.

Я не оставил ему выбора. Развернувшись, я шагнул вглубь чащи.

Полуденное солнце пыталось пробиться меж деревьев. Я опустился на траву, и достал из холщового мешочка две палочки вяленого мяса.

В таких делах не бывает простых совпадений, ведь ведьма и кикимора, как две стороны одной гнилой монеты. Но какая между ними связь?

Вариантов было два, и оба мне не нравились.

Первый: ведьма могла заключить с тварью сделку. Она кормит её, даёт ей души или плоть, а взамен получает силу, защиту болота или возможность творить своё колдовство без помех. А Эгор просто скрыл это! Не хотел, чтобы кто-то убил ведьму... Его мать?

Второй вариант был куда хуже. Гораздо хуже. Что, если ведьма и естьтварь? Не в том смысле, что она превращается в неё при полной луне, нет. Это было бы слишком просто. Я повидал достаточно, чтобы знать: высшая нечисть может существовать в разных формах одновременно. Дух ведьмы мог быть древним и настолько сильным, что он раздвоился. Одна его часть — прекрасная (или ужасная) женщина, что ходит по краю топи. Другая — слепая, голодная ярость самой трясины, её первобытный страх. Они — одно целое.

Эта мысль объясняла всё: её власть над болотом, её интерес к Эгору и её слова. «Ты всегда будешь моим сыном». Она видела в нём... Тёмный потенциал? Может, она хотела сделать его своей правой рукой? Своим приемником?

Я поднялся на ноги и скрутил пустой мешок. Неважно. Для меня это ничего не меняет.

Воздух начал сгущаться, становясь плотным и вязким, как смола. Я ждал этого. Мышцы напряглись в предвкушении атаки. Холодная сталь меча привычно легла в ладонь, тускло блеснув на лучах солнца.

Но она ударила по сознанию - ледяная, давящая волна чужой воли, желающей перемолоть мои мысли в пыль, подчинить себе каждый мускул. На мгновение дыхание перехватило, но я лишь нервно хрустнул шеей, сбрасывая оцепенение. Не выйдет.

Из темноты подлеска, словно соткавшись из тумана, вышла она. Полностью нагая, моя мать. Её фигура была идеальна, пугающе прекрасна, а голос прозвучал мягко и тепло, как в далёком детстве: — Пришлось даже разбудить моих детей, чтобы познакомить с тобой... мальчик мой.

За её спиной, копошась и вереща, хлынула тёмная волна существ. Они были не больше кулака, с заострёнными головами, а их ноги... Ноги были конскими, жилистыми и быстрыми. Они облепили меня мгновенно, словно рой разъярённой мошкары, кусаясь и царапаясь. Потеряв равновесие от внезапного напора, я грузно рухнул на землю.

Один из них, самый дерзкий, шустро перебирая копытцами, вскарабкался мне на грудь. Он встал во весь свой крошечный рост, нависнув над моим лицом, и выставил перед глазами калёный железный крюк.

Я зарычал от ярости и омерзения. Скидывая маленьких засранцев ударами свободной руки, я рубил их мечом, не разбирая, где кончается один и начинается другой. Казалось, они плодятся прямо из воздуха, лезут из-под земли, из гнилого мха.

Тот, что вскарабкался мне на грудь, наконец применил своё оружие. Горячий металл обжёг кожу на щеке, впиваясь глубоко в плоть. Я хватанул ртом воздух, выгнулся дугой от пронзительной боли и скорчился на земле, чувствуя, как тёплая кровь струится по лицу.

Собрав последние силы, я перекатился на бок, придавив нескольких тварей своим весом, и поднялся на одно колено. Мой взгляд был устремлён на неё. Она стояла гордо, выпятив грудь, белые волосы благородно струились по телу, но я видел лишь хищный оскал.

— Не смей, — процедил я сквозь стиснутые зубы, сплевывая ей под ноги. — Даже и секунды находиться в её обличии.

Боль стала топливом для моей ненависти. Я сжал рукоять меча так, что побелели костяшки, и приготовился к броску.

Внезапно всё моё тело сковала невыносимая и ослепляющая судорога. Я не мог пошевелить и пальцем, лишь теснее сжав зубы.

Она не произнесла ни слова. Просто выставила вперёд руку, и её бледная ладонь медленно поползла вверх. В тот же миг невидимая, ледяная сила подхватила меня. Моё тело, против воли, оторвалось от земли и зависло в воздухе.

Ведьма подошла вплотную. Её облик дрогнул, поплыл, как горячий воск. Острые, хищные черты смягчились, налились обманчивой нежностью. Волосы из белых превратились в тяжёлую медную волну.

Мёртвая душа в прекрасном сосуде.

Её губы коснулись моих. Это был не поцелуй, а казнь. В тот же миг горло сдавило невидимой удавкой. Я начал задыхаться. Воздух застрял в лёгких, а вместо него по венам потёк могильный холод. Её холодные губы высасывали из меня саму жизнь, тепло и волю к сопротивлению.

Судорога, сковывавшая моё тело, на долю секунды ослабла. И в эту секунду я понял: пока она питается, пока её воля сосредоточена на мне, её магическая хватка слабеет.

«Сейчас!»

Резким, отчаянным движением я выхватил из кармана на броне стальной шприц с мутной жидкостью. Игла вошла в её плоть почти без сопротивления. Я вдавил поршень до упора, впрыскивая яд Болиголова прямо ей в шею.

Ведьма отпрянула с пронзительным визгом, который не имел ничего общего с человеческим голосом. Невидимые путы лопнули. Я рухнул на землю, больно ударившись коленями о кочку.

Она стояла напротив меня, и её глаза сузились в две горящие щёлки ярости и боли. А затем, не говоря ни слова, её тело начало таять, растворяясь в лучах солнца, и через мгновение от неё не осталось и следа, лишь лёгкая рябь пробежала по чёрной воде болота.

Я остался посреди леса, стоя на коленях в грязи, жадно глотая ртом сырой воздух и чувствуя на себе хищные взгляды детей отродья.

Тьма зашевелилась, маленькие уродливые тела потекли одно к другому, сливаясь в единую, пульсирующую массу. Плоть соединялась с плотью, кости трещали, принимая новую форму. И из этого чёрного кома родился волк. Огромный, сотканный из живой ночи, без единого проблеска света в густой шерсти. Его глаза горели двумя тусклыми красными огоньками.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как кровь стучит в висках. Меч привычно лёг в ладонь. Я не стал ждать. Я напал первым.

Серебряная огранка клинка коснулась морды чудовища. Раздалось мерзкое шипение, словно жир на раскалённой сковороде, и повалил едкий пар. Рана вспыхнула мертвенным светом... и тут же затянулась, не оставив и следа.

Волк отреагировал мгновенно. Он рухнул на меня всем весом своего навьего тела. Удар был подобен падению каменной глыбы. Меня сбило с ног, воздух вылетел из лёгких. В следующую секунду мир сузился до дикой, ослепляющей боли в левом предплечье. Клыки пронзили плоть и с силой сомкнулись. Я услышал хруст собственных костей и закричал, но крик застрял в горле.

Монстр мотнул головой, пытаясь оторвать мне руку. Боль была запредельной, она выжигала сознание. Сквозь алую пелену я видел, как моя собственная кровь брызжет на траву. Собрав остатки воли, я ударил снова. Меч вошёл глубоко в бок твари по самую рукоять. Но волк лишь крепче сжал челюсти.

«Давай же!» Сжав зубы так, что они едва не раскрошились, я надавил на меч что есть мочи. Лезвие пошло глубже, вспарывая нечистую сущность. Наконец, хватка ослабла. Клыки разжались со скрежещущим звуком.

Чудовище издало беззвучный вой, который отозвался болью уже не в руке, а прямо в черепе. А затем оно начало растворяться, превращаясь в чёрную, маслянистую жижу, которая впитывалась в сырую землю, будто его никогда и не существовало. Лишь глубокие рваные раны на моей руке и запах палёной плоти напоминали о его существовании.

Большие тайны маленькой деревни.

В глазах помутнело, и сознание обволокло удушливой, чёрной дымкой. Я попытался встать, но лишь сильнее закружилась голова, и мир поплыл, грозясь опрокинуться. Сквозь гул в ушах, откуда-то из бесконечной дали, до меня донеслось одно-единственное слово, брошенное с хрипом: — Живой?..

Ясность возвращалась мучительно медленно. Я выныривал из вязкой темноты лишь на короткие мгновения, хватая ртом воздух, а затем снова погружался в бездну, где не существовало ни лиц, ни времени, ни голосов.

Внезапно пелена спала. Я резко открыл глаза, и мир обрёл пугающую, кристальную чёткость. Я лежал на жёсткой лавке в чужой горнице. Ладонь сама собой опустилась на левое предплечье. Рука была искусно перевязана чистой, яркой корпией. Боль осталась, но она была глухой, терпимой.

В ложницу тихо вошла Дзера. В руках она держала глиняную миску, от которой поднимался пар и исходил густой, сытный аромат каши.

— Сколько я спал? — мой голос прозвучал чужим, хриплым карканьем.

— Несколько часов, — тихо ответила она. Девушка села рядом на край лавки и поставила миску на сундук.

Её хрупкая ладонь, прохладная и нежная, коснулась моего лба. Она задержалась там всего на несколько секунд, проверяя жар, но это прикосновение отозвалось глубоко в моей истерзанной душе. А затем её рука опустилась на ткань фартука. И отчего-то мне до боли в груди захотелось вернуть это мимолётное, успокаивающее касание.

— Поешь. Потом я осмотрю рану, — сказала она, намеренно не поднимая глаз с моих рук и избегая взгляда на мою обнаженную грудь.

Вопрос жёг меня изнутри. — Твоя мать она — начал я, собирая слова в кучу.

Дзера резко остановила меня. Она не закричала, не отстранилась. Её голос был тихим, как шелест осенних листьев, но в нём звенела сталь: — Не надо.

— Дзера, послушай — я попытался приподняться на локте, но она уже встала.

Девушка направилась к выходу быстрыми, лёгкими шагами. В дверном проёме она задержалась лишь на секунду. Обернувшись, она посмотрела на меня с холодной решимостью. — Уходи, — сказала она, и это был далеко не совет.

Но я не уйду. Это стало делом чести.

Ранним утром, когда туман ещё цеплялся за верхушки сосен, я отправился на поиски ответов. Выйдя из избы, вдали, у кромки леса, я разглядел хрупкую фигуру Дзеры. Она шла со стороны чащи — чёрные волосы растрёпаны ветром, а подол и края кафтана в грязи.

Она решительно двигалась к своей избе, но я преградил ей путь, бесшумно ступив из тени. — Куда путь держишь, красавица? — мой голос прозвучал глухо, я схватил её за запястье. Под её ногтями блеснула свежая кровь.

Она резко обернулась, словно её ударили. Взгляд карих глаз вспыхнул гневом. Оскалившись, она вырвала свою руку из моей хватки. — Не твоё дело! — выплюнула она.

Я обогнал её одним шагом, снова встав между ней и дверью её дома. — Что здесь творится, Дзера? — напирал я, чувствуя, что правда где-то рядом, скрытая за стеной её страха.

— Уходи, — повторила она устало, глядя мне прямо в глаза. — Деревня больше не нуждается в твоих услугах.

— С чего бы? — усмехнулся я, но улыбка вышла кривой. — Кикимора нашлась вдруг? А может, и вовсе никакой болотной твари нет?

— Упрямый, — тяжело вздохнула она.

Её взгляд скользнул по моему лицу, застыл в нерешительности. Я видел борьбу в её глазах: желание довериться и смертельный страх перед тем, кому нельзя доверять, или... это борьба с самой собой?

Я подошёл вплотную, так что мог чувствовать тепло её тела, и прошептал: — Ты должна мне всё рассказать. Обещаю, я защищу тебя.

Она горько покачала головой, и крупная слеза скатилась по её щеке, оставляя чистую дорожку на испачканной грязью коже. — Никто не сможет защитить меня... от...

Внезапно она сделала то, чего я никак не ожидал. Она подалась вперёд и коснулась моих губ своими. Поцелуй был нежным, почти робким, полным горечи и отчаяния. Моя рука невольно зарылась в её пушистые, пахнущие лесом волосы. Но этот запах... он изменился. Под ароматом диких трав пробивалась тяжёлая, сладковатая нота - запах стоячей воды и гниющего ила.

Я резко отстранился. Она тут же качнулась ко мне, ища продолжения, но я мягко, но непреклонно упёрся ладонью в её плечо, удерживая на расстоянии.

Дзера замерла. Несколько мгновений она смотрела на меня с обидой, а затем в её карих глазах блеснул странный, нечеловеческий огонёк.

— Разве ты не этого хотел, охотник? — выдохнула она, и уголки её губ поползли вверх в хищной усмешке.

Но маска спала так же быстро, как и появилась. Она осеклась, осознав, что выдала себя. Резко развернувшись на пятках, она зашагала прочь, обратно в глубины чащи, не оборачиваясь, оставив меня стоять посреди улицы с привкусом тины на губах и холодным ужасом в сердце.

Кажется, я всё понял...

Стремительно, не разбирая дороги, я двинулся к дому старейшины. Обогнув деревню по дуге, чтобы не встречаться с её обитателями, я подошёл к массивной двери и с силой толкнул её. Она поддалась с протяжным скрипом.

В избе стояла абсолютная, звенящая тишина. Густая и неестественная, она давила на уши. Я переступил порог, и моя рука сама легла на рукоять меча, наполовину вытянув клинок из ножен. В нос тут же ударил запах. Тот самый запах - металлическо-сладковатый, густой и тяжёлый. Запах свежей, только что пролитой крови. Его ни с чем не перепутаешь.

Я сделал ещё два осторожных шага вперёд, и мои сапоги коснулись чего-то липкого. В центре горницы, раскинув руки, на деревянном полу лежало тело старейшины. Его седая борода слиплась от крови, а на месте горла зияла чудовищная рваная рана. Он был истерзан, словно дикий зверь рвал его на части. Жизнь уже покинула это тело, оставив лишь пустую оболочку в быстро остывающей луже.

Я резко обернулся на шорох за спиной. Из темноты дальнего угла на меня надвигалась тень. Это был Эгор. Его бледное лицо перекошено в жуткой гримасе, в которой смешались первобытный страх и дикая, неконтролируемая ярость. В руках он сжимал клинок, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

Он не