Судьба Барона

Тата Шу

Судьба Барона

Глава 1

Капитан второго ранга Давид Керимов приехал в Севастополь. Для него это был не просто город, а место силы — здесь, на Северной стороне, пахло морем и детством, здесь заканчивал Черноморское высшее военно-морское училище имени П.С. Нахимова, отсюда уходил в большую военно-морскую жизнь. В груди гудела странная пустота: дома, в родных стенах, его никто не ждал. Бабушки и деда, вырастивших его, уже не было.

История Давида началась до его рождения — жарким летом 1980 года. Восемнадцатилетняя Алсу Керимова, младшая дочь в семье крымских татар, уломала отца отпустить её в Москву на Олимпиаду. Юртер Раитович скрепя сердце согласился: дочь была упрямой, с характером, да и как не пустить? Столица, праздник, весь мир смотрит на Советский Союз.

Вернулась Алсу не одна. Под сердцем она везла Давида.

Кто возьмет замуж крымскую татарку, мусульманку, с «животом» да ещё от неизвестно кого? Никто. Улица гудела, соседи судачили, в общине осудили. Отец Алсу, молчаливый и работящий мужчина, не реагировал. Всевышний не дал им с Айше сыновей, только трёх дочерей, и вот младшая, любимица и строптивица принесла такую «радость». И когда Алсу, глядя на отца своим непокорным взглядом, заявила, что имя сыну даст в честь его отца Давид и отчество пропишет Давидович, Юртер лишь кивнул.

Давид родился здоровым, крикливым богатырем с оливковой кожей, чёрными, как смоль, волосами и карими глазами. Отца своего он не знал. Поговаривали, что тот был испанцем, туристом, закрутившим на Олимпиаде мимолетный роман с южной красавицей. А в те времена связь с иностранцем была делом не просто постыдным, а политически неблагонадежным. Если бы узнали где надо — могли быть большие неприятности и для Алсу, и для всей семьи. Но пронесло.

- Суннет ему делать не дам, — твёрдо отрезала Алсу, когда мать завела разговор о традициях. — Его отец не мусульманин. Лучше из дома сбегу, чем позволю.

И никто не посмел перечить.

Старшие сестры давно вышли замуж по обычаю, жили своими домами. А Алсу с маленьким Давидом жили с родителями. Жили в частном доме на Северной стороне, где к морю нужно было спускаться по тропинкам среди выгоревшей на солнце травы.

Давид рос спокойным молчуном. Но когда в детском саду и во дворе его дразнили «безотцовщиной», то обидчикам быстро давали отпор его кулаки. Мать он боготворил. А мать, несмотря на пересуды, расцветала. Неожиданно для всех Алсу встретила своё счастье. Моряк дальнего плавания, русский парень по имени Саша, не побоялся ни её прошлого, ни ребёнка, ни косых взглядов. Он полюбил Алсу искренне.

Перед свадьбой Юртер Раитович отвел будущего зятя в сад.

- Саша, — начал он, глядя куда-то в сторону моря. — Ты человек хороший. Алсу тебе своих детей родит. А Давида Давида оставьте нам. Он у нас волчонком тут растёт, я ему вместо отца все эти годы был. Ты в море уходить будешь, а он без мужика в доме от рук отобьётся. Пусть всё остаётся как есть. Ему здесь родной дом.

Саша, подумав, согласился. Так в десять лет Давид окончательно остался с дедом и бабушкой. Когда отчим уходил в море на долгие месяцы, мать перебиралась в родительский дом. Но она долго не могла забеременеть в браке. И отчим стал возить её по клиникам в Москву. Потом когда они уже отчаялись стать родителями и отпустили ситуацию, родилась девочка — сводная сестра Давида, которую он видел редко.

Высшее военное училище стало его судьбой. Отчим, узнав, что пасынок метит в моряки, одобрил и даже помог советом. Отношения были ровными — не до тесной дружбы, но со взаимным уважением. Мальчик из крымско-татарской семьи с испанскими корнями становился русским морским офицером.

После училища дорога Давида лежала на Северный флот. Высокий, широкоплечий, с цепким взглядом карих глаз, он сразу выделялся среди сверстников-лейтенантов. Но на подводной лодке внешность ничего не решает. Там проверяют другим.

Служба началась с жёсткого отбора. В экипаж атомного ракетного крейсера брали не всех. Командир, старый морской волк, лично беседовал с каждым прибывшим офицером. Давиду он задал только один вопрос:

- Чего ты боишься, лейтенант?

- Глупости своей и чужой, товарищ командир, — ответил Керимов, не раздумывая.

Командир усмехнулся в усы и кивнул:

- Годишься.

Первое погружение запомнилось на всю жизнь. Лодка уходила на сто метров, и по традиции всех, кто впервые опускался на глубину, посвящали в подводники. Здоровенный механик с мозолистыми руками, отвинтил плафон — тот самый, что висит над столом в кают-компании, налил туда ледяной забортной воды.

- Пей, лейтенант, теперь это твоё крещение.

Давид выпил, не поморщившись, хотя соленая вода обожгла горло. Экипаж загудел одобрительно. С этого момента он стал своим.

В замкнутом пространстве лодки люди раскрываются быстро. Здесь невозможно притворяться, невозможно спрятаться за чином или должностью. Четыре часа вахты — четыре часа сна — и снова вахта, и так месяцами. Вокруг одни и те же лица, воздух с запахом солярки, металла и пота, влажность, от которой не просыхает одежда. В таких условиях либо сходишь с ума от раздражения, либо становишься братом каждому, кто рядом.

Давид стал братом. Матросы его уважали. Не за поблажки — поблажек он не давал никогда. За справедливость. За то, что мог встать на вахту вместо заболевшего, за то, что в горящем отсеке, случилась беда, он не полез первым в спасательный аппарат, а пропустил вперед самого молодого. Взаимовыручка на флоте — не красивое слово, а условие выживания.

К тридцати пяти годам капитан второго ранга Керимов был старшим помощником командира. Должность, на которой не спрячешься за чужие спины. Он отвечал за всё: от боевой подготовки экипажа до настроения в кают-компании. Командир подводной лодки, прослуживший с ним не один год, говорил про Давида: «Керимов — кремень. У него внутри свой гироскоп, который всегда показывает ноль отклонения. Такой за спиной — как каменная стена».

Давид обладал редким качеством — абсолютным спокойствием в нештатных ситуациях. Когда однажды в пятом отсеке сработала аварийная сигнализация, он первым оказался там, оценил обстановку за десять секунд и отдал команду, которая предотвратила развитие серьезной неполадки. Потом выяснилось: отказал датчик, ложное срабатывание. Но пока шла проверка, пока матросы метались, не понимая, что происходит, Давид уже держал ситуацию под контролем. Старпом не имеет права на панику — у него под началом полторы сотни человек, которые смотрят на него в любую секунду.

Офицеры замечали в нем редкую интуицию. Он чувствовал лодку, как чувствуют живое существо. По едва уловимой вибрации корпуса, по изменению гула турбин, по запаху в отсеках мог определить неполадку раньше, чем срабатывали приборы. Механики говорили:

- У Керимова нервы из троса сплетены.

Но они ошибались. Нервы у него были обычные, просто он умел их прятать глубоко внутри, туда, где никто не увидит.

В долгих автономках, когда лодка по полгода не видит берега, самое тяжелое — не вахты и не теснота, а тишина в эфире. Когда лодка приходила из похода, Давид сразу звонил матери. Письма из дома приходят раз в полгода, если повезёт. Давид получал конверты с севастопольским штемпелем. Писал ему только Батар Ахметович. Сосед выводил неровные строчки: «Дом твой цел, присматриваю. Сафие привет передаёт, учится хорошо». И когда в конце письма появлялась приписка кривыми печатными буквами «Дядя Давид, приезжайте скорее, мы скучаем», он перечитывал эти строчки по нескольку раз.

В минуты затишья, когда лодка лежала на грунте и весь экипаж, кроме вахтенных, спал, Давид лежал в своей каюте, смотрел в низкий потолок и думал о доме, в котором не был два года. О море, но не этом, холодном и сером, а о теплом, черноморском. О запахе чабреца на Северной стороне. О голосе деда Юртера: «Ты у нас волчонком вырос, внук. Волчонком и останешься». Иногда он ловил себя на мысли, что представляет, какой выросла та соседская девчонка, которой он возил куклы и конфеты. Представлял и тут же одергивал себя: глупости. Ей пятнадцать, ему тридцать пять. Старпому атомного крейсера не пристало думать о такой ерунде.

На флоте его за глаза прозвали «Барон» — за внешность, за сдержанность, за то, что никогда не повышал голоса на подчиненных. Если матрос ошибался, Давид молча смотрел на него своими карими глазищами, и провинившийся готов был сквозь землю провалиться. Однажды молодой матрос-срочник, заступив на вахту, перепутал тумблеры. Чудом не случилось беды. Другой бы офицер разнёс парня в пух и прах, нарядами завалил. Давид отвёл его в угол, положил руку на плечо и сказал тихо:

- Ты здесь не один. Твоя ошибка — наша общая смерть. Запомни это раз и навсегда.

Парень запомнил. И через год, когда на учениях случилась нештатная ситуация и нужно было лезть в холодный отсек устранять неисправность, этот матрос вызвался первым, потому что знал: старпом Керимов тоже не отсиживается в тепле.

Командир дивизии, приезжавший с проверкой, как-то сказал:

- Хорошо у тебя ребята работают, Керимов. Видно, что за тобой пойдут.

Давид только козырнул: стараемся, товарищ адмирал. А про себя подумал: за ним-то пойдут, а вот сам он за кем идет? Домой тянет, в Севастополь. Там пустой дедов дом, старый сосед, которому помощь нужна, и девочка, ставшая вдруг такой далекой и такой... чужой? Нет, не чужой. Своей. Слишком своей, чтобы думать о ней спокойно.

До отпуска оставалось две недели. Давид знал: этот приезд будет особенным. Он сам не понимал почему, но внутри росло странное предчувствие. Будто что-то должно измениться. Будто дом ждёт его не просто так, а с чем-то важным.

Лодка несла свою вахту глубоко под водой, а старпом Керимов смотрел н