Закон Генделя

Дарья Цивина

Закон Генделя

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Татьяна Соловьёва

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Зоя Скобелкина, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Фоминов

В оформлении обложки использована фотография скульптуры В. А. Цивина

© Д. Цивина, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

Ани, ат, хи, анахну, хэм[1], сегодня ровно год, как я пишу только справа налево. Но ульпан[2] на каникулах, уроки делать неохота. И вот первый раз я села, чтобы написать хоть что-то слева направо. В этом «что-то» и кроется самая большая загвоздка. За какую нитку дернуть пестрое перекати-поле, вцепившееся в плетеное дно корзинки с шитьем? Выбрать красную или синюю пилюлю, микстуру, капли, порошок в аптечке из-под мальчиковых «найков», привезенной на все случаи жизни из Москвы? Поди разбери, где у тебя больше болит.

Когда приходишь к морю, охватываешь его взглядом полностью. Можно, конечно, зайти в воду, посмотреть вниз и разглядеть какую-нибудь рыбку или травинку. Но мне нравится наблюдать за морем сверху и видеть его целиком. А когда садишься писать, не можешь рассказать обо всем, не можешь создать картину бескрайнего пространства, тебе все время приходиться выбирать что-то одно. Мужчина и собака догуляли не спеша до пляжа ветреным зимним утром. Я сфотографировала их маленькие черные фигурки на фоне хмурого сизого моря с белыми барашками волн. Но это было совсем не то, что видеть глазом. В кадр попал лишь фрагмент реальности, и сразу все упростилось. В жизни по их спокойным вдумчивым спинам было видно, как хорошо им сидеть вот так, бок о бок, на ветру, как они умеют подолгу молчать и черпать тепло друг в друге. Было так здорово, что они совершенно одни, до самого горизонта, и только я наблюдаю за ними сверху, с дорожки парка, словно господь бог, и радуюсь за них, будто они мое творение. То есть они были вдвоем, но я была с ними тоже. А на фото ничего этого не видно.

Когда хочешь что-то записать, боишься, что текст не отобразит твоих ощущений от реальности, как не отображают их фотографии. У тебя нет объектива, который бы дал панораму всей жизни, состоящей из тысячи важнейших мелочей и происшествий. И ты тупо не знаешь, с чего начать. В голове моей уже год крутятся десятки «первых фраз» будущего текста, и всякий раз я боюсь двинуться дальше. Потому что каждый следующий шаг отсекает остальные возможности повествования, а с ними исчезает и ощущение бескрайнего моря. Вот, например, я думала начать с фразы: «На моей клементине[3] так и не появились зеленые листочки». Я и правда очень расстроилась, когда клементина вдруг стала инвалидом: без рук, без ног, серый ствол и несколько свежих спилов враскоряку – немыслимое уродство вместо большого зеленого дерева во всю ширину кухонного окна. Я увидела зияющие белой древесиной обрубки еще с улицы, когда подъезжала к дому в высоком траке, сидя рядом с интеллигентным перевозчиком Иваном из Питера. И у меня внутри все ухнуло и оборвалось. Эту квартиру на самом юге Тель-Авива, в бандитском районе Шапира, я выбрала из-за частного двора с тремя фруктовыми деревьями. Невзрачный лимон – с одним зеленоватым лимончиком на нижней ветке, который я не решилась сорвать, дабы не лишать дерево идентичности. Большая раскидистая мушмула, усыпанная зелеными грушками, которые к лету должны пожелтеть и стать сладкими и сочными. И огромная клементина, с которой сыпались и сыпались на каменную плитку двора и провисшую крышу навеса оранжевые плоды, похожие на мандарины. Пока хозяин квартиры Шимон, буквально за день до моего переезда, не отпилил ей все, что только можно. Я написала Шимону, обреченно наблюдая за тем, как невесомый блондин Иван с чернявым силачом-напарником затаскивают в дом газовую плиту и разобранную на запчасти икеевскую кровать, доставшиеся мне в подарок от владельца прежней съемной квартиры в Бней-Браке[4]: «Что с клементиной?» Он ответил: «С ней все в порядке. Соседи жаловались, что я не собираю плоды. Я обрезал ветви». И послал вдогонку эмодзи в виде апельсинчика с зеленым листочком. Мой хозяин Шимон отлично владеет ватсапом для своих семидесяти. И все же его ободряющий апельсинчик в нашей переписке выглядел как троллинг. По утрам, карауля кофе у плиты, я старалась не смотреть в окно, где чернела на охристо-желтом фоне соседнего многоквартирного дома моя четвертованная клементина. Бесстыдный вид заголенного увечья бил по глазам и не оставлял никакой надежды на регенерацию. Теперь я знала, как выглядит истинно топорная метафора. Переезжая, ты обрубаешь все концы. Либо их обрубает кто-то вместо тебя.

Или же стоит начать с визита к московскому стоматологу. Я лежу запрокинувшись в зубоврачебном кресле под ослепительным прожектором. Слушаю с распахнутым ртом и зажмуренными глазами, сквозь мерное жужжанье бормашины уютный разговор врача с медсестрой: кто что принес из дома к чаю. И вдруг чувствую, как мой рот заливает кровью. Врач, которую я выбрала в интернете из-за отчества Марковна и фамилии Бокушанская, понадеявшись, что она потомственный стоматолог, поначалу говорит медсестре тем же будничным голосом, как только что обсуждала пятипроцентные творожки: «похоже, слизистую задели». Они пробуют отсосом остановить кровь, но вскоре обе срываются со своих рабочих мест и начинают орать, обнаружив, что разрезан мой язык, да так глубоко, что его приходится зашивать суровой черной ниткой в кабинете хирурга, а потом еще снимать швы, прямо накануне моей первой поездки в Страну. Но суть не в том, что язык раздулся и невыносимо болит при малейшей попытке им шевелить, и уж совсем не в том, что из-за этой травмы я не могу ни есть, ни пить, а в том, что теперь я полностью лишена дара речи. Рыбы немы, рабы не мы, я приезжаю с двумя своими взрослыми детьми в аэропорт репатриироваться от «Сохнута»[5] согласно Закону о возвращении, но при этом не то чтобы собираюсь остаться в Стране, мы едем получить паспорта и вернуться обратно, а дальше видно будет. И вся эта ситуация, конечно, меня ужасно напрягает, хотя столько вокруг примеров, кто сделал так же и теперь имеет гражданство, но даже не думает о переезде. «Не моя страна, не могу там жить», сколько раз услышишь в Москве подобное от беззаботных обладателей «дарконов»[6], я слышала десятки раз и именно из-за всего этого не планировала получать гражданство, не собиралась никуда ехать, ничего этого не хотела. Пока не случился февраль. И вот в аэропорту, где предстоит дознание (а по приезде разговор при выдаче документов), я стою, не в силах пошевелить языком, и чувствую невероятное облегчение. Потому что, как только тебя что-то спрашивают, ты просто мычишь в ответ, приоткрываешь рот и показываешь пунцово-синий язык. Сейчас, когда, ввиду самых неожиданных обстоятельств, я уже год живу в Стране и испытываю к ней чувство благодарности и ревности, как ребенок к матери, у которой есть куда более удачные дети, раньше заговорившие на иврите и заходившие на работу, меня снова то и дело накрывает чувство немоты. Ты хочешь сказать, но не можешь. Раньше невозможно было говорить, что думаешь, по причинам безопасности. Теперь – по причинам плохого словарного запаса. И только один-единственный раз в жизни я не хотела и не могла говорить одновременно, получив право на молчание у стоматолога-терапевта с еврейской фамилией и тридцатилетним стажем, дипломом МГМСУ им. Евдокимова, там же интернатура. В самолете «Эль Аль»[7], вылетевшем из Москвы в Тель-Авив, разносили обед. В хрустящем пластиковом боксе был хумус, огурцы, нарезанные соломкой, оливки, маленькая пита. Я помню ощущение пронизывающей боли, когда хумус, заправленный лимонным соком, попал на искромсанный язык. Искры сыпались из глаз, но я через силу продолжала жевать. Это была первая моя еда после травмы, и это было так вкусно…

Когда я кручу в голове начало истории, мне кажется очень символичной московская моя немота накануне перелета в Тель-Авив. Хотя и другая первая фраза часто приходит на ум, когда я засыпаю среди бела дня, сморенная жарой, в темной спальне, разлинованной тенями оконных «трисим»[8] с дрожащими солнечными бликами: «Есть еще проблемка, вы родились вне брака». Яков Гендель, чиновник израильского консульства, в кабинет которого мы попали по делам репатриации, был молод, рыж, бородат и бесстрастен до тех пор, пока не брал в руки документы, предназначенные для проверки. Это был уже второй раз, когда мы пришли к нему на прием, спустя год ожидания и первой неудачной попытки получить визу. На этот раз главным объектом консульской проверки оказалась трудовая книжка моей бабушки. За всю долгую жизнь Цивина Юлия Альфредовна не вызвала у советских кадровиков и десятой доли того жгучего интереса, какой явил ее внучке и правнукам Яков Гендель. В полнейшей тишине он переворачивал ветхие зеленоватые страницы маленькой заляпанной книжечки, вдаваясь во все нюансы кадровых перестановок, позволивших моей бабушке начиная с двадцати шести лет работать секретарем, медсестрой, лаборантом, счетоводом, кассиром в булочной, киоскером, страховым агентом и билетером в кукольном театре «Сказка», ознаменовавшем кульминацию ее скромной карьеры, вплоть до последних граф «зачислена на должность ночного сторожа» в том же театре и «уволена в связи с переходом на инвалидность», спустя девять лет, в ее шестьдесят пять. На самом деле тут было о чем задуматься. Я, к примеру, до похода к Генделю даже не знала, что бабушка не только продавала билеты в «Сказку», но и охраняла ее по ночам, как не задумывалась и о многочисленных увольнениях, и том, что за ними стояло, какие этому сопутствовали разборки и конфликты, кто был их зачинщиком, как это воспринимала сама бабушка, родившая в тридцать семь лет сына с прочерком в графе «отец», и что говорили обо всем этом ее младшие сестры. Одна – Тонечка – всю жизнь работала медсестрой, последовав по стопам родителей – врача неотложной помощи Альтера Иосифовича Цивина, уроженца Витебска, и его жены Тамары Иосифовны Либерман, акушерки из Риги. Другая – Раечка – до самой пенсии трудилась в «Кинопрокате», выявляя технические дефекты фильмокопий. По всему раскладу двухтомной трудовой книжки, штудируемой Яковом Генделем, получалось, что бабушка была белой вороной в семье Цивиных, и этот неутешительный вывод отображался на его высоком челе печатным ивритом. О том же лет с пяти догадывалась и я благодаря регулярным колким репликам, которые вполголоса позволяли себе бабушка и дедушка с маминой стороны. Но копаться в непростых отношениях двух семейных кланов сейчас не было никакого резона, потому что ни путаная биография моей бабушки, ни неуживчивый, судя по количеству мест работы, бабушкин характер никак не отменяли чистоты ее еврейской крови, как бы этого ни хотелось рыжему выскочке Генделю. Спустя десять минут удручающего молчания он с неохотой отложил трудовую книжку и столь же пристально уставился в мое свидетельство о рождении, разумеется, апостилированное и снабженное дополнительной справкой из питерского загса. Опять повисла пауза. Дочь и сын сидели сзади тихо, как мыши, нам почему-то не дали сесть в ряд, и я спиной чувствовала, как напряжение в тесном кабинете нарастает. Еще через минуту Гендель отложил свидетельство о рождении, взял в руки свидетельство о браке моих родителей, потом положил обе бумажки рядом, аккуратно состыковав их по краю, посмотрел на меня в упор бесстрастными серыми глазами и произнес без всякого акцента коронную фразу, с лету ворвавшуюся в наш семейный лексикон: «Есть еще проблемка: вы родились вне брака». В это мгновение я почувствовала, как Яков Гендель сокрушительно проигрывает партию, сделав заведомо неверный ход, что, впрочем, нисколько ему не мешало в отместку не проставить нам визы. Впервые в жизни моя кровь забурлила, почуяв родные гены загадочной папиной мамы, с которой я так и не сблизилась до самой ее кончины, и прилила к щекам от обиды за обоих родителей, чья любовь всегда ощущалась мною как нечто само собой разумеющееся. Я отлично помнила дату их свадьбы и все сопутствующие ей события – в неполные двадцать два года они расписались тайком от Юлии Альфредовны, а также от бабушки Люсика и дедушки Бори, после чего сходили на представление в цирк на Фонтанке и разошлись по домам. И только к концу месяца переехали вместе в съемную комнату в ленинградской коммуналке. Я посмотрела на Генделя в упор: «Родители поженились шестого февраля. Я родилась восьмого декабря. Десять месяцев. Я родилась в браке». Гендель еще раз уткнулся в бумаги и произнес безо всякого выражения: «Ждите в коридоре».

Пугает и не дает писать не только опасность неверного зачина, который выхватываешь откуда-то изнутри неловкой клешней-хваталкой памяти, как из автомата с мягкими игрушками в пустынном советском кинотеатре после начала сеанса. Даже если зацепить ею какого-нибудь заманчивого зайчика или мишку, он, скорее всего, сорвется с крючка на полдороге, и придется начинать все сначала, бросив еще одну монету в металлическую прорезь, пока не кончится отложенная мелочь. Мешает еще чувство неловкости. Когда пишешь о себе, не надеясь на воображение, а опираясь лишь на опыт, то и дело натыкаешься на чужие границы, нарушать которые и страшно, и опасно. Например, моя дочь, главный триггер и локомотив нашей семьи. Могу ли я называть ее здесь настоящим именем, чтобы потом не рассориться? Достаточно ли написать, что все совпадения случайны и все персонажи вымышлены? Ведь текст, как и фото, лишь смутный отпечаток реальности, ограниченный рамками кадра, искаженный объективом камеры. Литерой «я» в нем обозначен лирический герой. А любая история, будь то дневник или исповедь, – не то, как было на самом деле, а как выразилось в словах.

И все же я попробую двинуться дальше. Из тесного кабинета Якова Генделя – в водоворот страстей, ставших причиной моего внепланового возвращения. Из кресла стоматолога Бокушанской – в самолетное кресло «Эль Аль» – а оттуда за парту ульпана, обучающего репатриантов ивриту. Из пыльного двора с израненной клементиной на самой кромке района Шапира – в непролазные дебри израильского быта, которые дарят столько же каждодневных неприятностей, сколько и побед, придавая будничной жизни немыслимый азарт и наиважнейшее значение. Мне только спросить. Как я здесь оказалась и что со мной будет дальше. Дамы и господа, пристегните ремни, приведите спинки. Амен.

Глава первая

В нашем ульпане учится Борис. Он бизнесмен из России, высокий, спортивный, с правильными чертами лица и довольно уверенным плавным ивритом. Он единственный из нашего класса «бет»[9] – а в нем более тридцати человек из Франции, Америки, России, Украины, Новой Зеландии, Аргентины и даже Китая – пользуется на уроках айпадом и стилусом. У Бориса есть квартира в Италии, сын-старшеклассник в Америке и еще трое детей от разных браков. Борис производит впечатление очень уверенного в себе, успешного человека. Хотя в соцесетях публикует всякие странные вещи вроде мемов про глупых блондинок. Вообще, соцсети и аватарки иногда открывают людей с неожиданной стороны. Это как заглядывать под вечер в чужие окна – у кого что на ужин, кто чем занят перед сном, какие в доме чашки и мебель. Многие, правда, закрывают профиль, тогда подглядывать не получается, но у Бориса окна не зашторены и много постов, один другого чудаковатее, так что сразу становится понятно, что жизнь его драматична вопреки недвижимости в Италии и американскому прошлому, а может, как раз из-за оных. На дополнительном уроке, когда мы тренируемся говорить на иврите на всякие отвлеченные темы, я спрашиваю Бориса с ужасным акцентом «русит»: «Есть у тебя квартира в Италии, но ты живешь здесь, почему?» И Борис отвечает мне с белозубой улыбкой опытного бизнесмена и почти без «русит», ведь он человек мира: «Я живу здесь, потому что в Италии скучно». – «А здесь?» – «А здесь нет». Точнее, пожалуй, и не скажешь. Эта Страна не дает соскучиться. Ее тысячелетняя сухая ржавая земля – плодородный чернозем для невероятных случаев и происшествий, куда ни ткни – тут же разрастается сюжет, достойный если не Танаха, то «Нетфликса».

Моя дочь переехала из съемной своей квартиры в солдатское общежитие в Рамат-Гане[10]. Каждый день она приносит в зубах невероятные рассказы, прямо как одноглазый коричнево-черный кот в моем дворе, который считает эту территорию своей и охотится тут ночами. Я уже дважды находила мертвых птиц, одну под мушмулой, другую на клеенчатой крыше навеса, собирала останки метлой и совком в черные пакеты, белые пуховые перышки еще долго дрожали в щелях каменной плитки. Истории из «бейт-а-хаяль»[11] примерно такие же душераздирающие. Солдат Итай живет в общаге, потому что религиозные родители не хотят его больше знать. В восемнадцать он женился на девушке, которую ему выбрала семья, они прожили несколько лет и родили троих детей, после чего Итай развелся и ушел в армию. Он ненавидит Бней-Брак и все, что с ним связано. Он ненавидит «датишный»[12] институт брака и все, что с ним связано. Он скучает по детям, но он сам еще полуребенок в свои двадцать пять. Ему, конечно, стыдно перед женой, но она, говорит, тоже была не против развестись, потому что никогда его не любила, и от нее хотя бы не отвернулась семья, ведь не она инициировала развод. Итай каждый день ходит в зал тренироваться и сбрасывать напряжение. Тут все ходят в зал, и все сбрасывают напряжение. Самые активные, включая мою дочь, занимаются еще в «кошер крави», это специальные тренировки перед армией на выносливость, там бегают с тяжеленными носилками по песку, стоят по пояс в воде, лазают по веревочным лестницам и прочее в том же духе. Эти курсы посоветовал моей дочери другой одинокий солдат Янив, попавший в общежитие после того, как его мама стреляла дома из табельного оружия и едва не попала в него. Мама занимает высокий пост в элитных боевых. Проснулась среди ночи, услышала арабскую речь в гостиной – там Янив смотрел сериал – и, не разобрав, где она, выхватила пистолет и начала отстреливаться. Сын переехал, мама подлечилась, оба вернулись в армию.

В иврите есть выражение «В каком фильме ты живешь?», оно означает «В каких облаках ты витаешь?» и призывает смотреть на вещи реалистично. Но жизнь в Стране – это и вправду сплошное кино. Пока моя дочь, по-богатырски раскинувшись на казенной шконке и видя себя во снах бойцом ЯМАС[13], отсыпается после ночной партии в «шеш-беш»[14] с неблагополучной соседкой по комнате Авиталь, изгнанной с курса «гиюра»[15] за пьянку, и бывалым охранником Марком, давно свое отсидевшим, я пью кофе на солнечном бульваре Бен-Гурион с одноклассницей из ульпана и ее приятельницей по духовным практикам. Приятельница представляется Люси, с ударением на последний слог. Она из Владивостока, в стране тридцать лет и замужем за израильтянином, владельцем важного инвестиционного фонда. Двое детей-старшеклассников, один из них гений, говорит длинноносая Люси, поправляя широкополую шляпу медленным движением бледной руки, он играет на фортепиано. «Конечно, они уедут отсюда учиться в Европу», – продолжает она с интонацией дивы немого кино. «А как же армия?» – спрашиваю я, вспоминая датишного Итая, посттравмированного Янива, а заодно свою дочь, рвущуюся в «крави», и ее родного брата, отправленного в России в запас по причине отсутствия селезенки и получившего в Стране медицинский профиль, годный для боевых. Он, кстати, уже полгода как ждет призыва тут неподалеку, на Дизенгофф[16], в итальянском ресторане «Кантина», поваром на кухне. Люси, с ударением на последний слог, качает головой, и шляпа качается в такт, словно огромный диковинный цветок: «Они слишком талантливы, чтобы идти в армию. Что им там делать?» Кинопленка обрывается, но спустя месяц мы встречаемся с Люси снова, в доме моей одноклассницы. Люси заходит покурить травы перед клубом с танцами, на которые регулярно ходит с мужем, она смеется с первой затяжки, в глазах появляется блеск, а щеки становятся еще бледнее, она увлеченно говорит про ЛСД и грибы, она и муж – заядлые любители всевозможных веществ, до и после випассаны, и вдруг проступает сквозь дым, что Люси, возможно, измучена долгосрочным браком с успешным израильтянином и детям ее и впрямь не место в ЦАХАЛе[17], ведь никакого кокса не хватит, чтобы заглушить колики в левом подреберье, у левых там часто болит, и горечь во рту, за страну так тревожно, и надо увозить детей, не отдав их на поживу людоеду Биби[18], до чего знакомо, мы и сами были такими леваками за полторы тысячи километров отсюда, не во Владивостоке, так в Москве, не в Москве, так в Питере. Но там было все по-другому, а тут перевернулось с ног на голову, я тоже делаю затяжку, чисто за компанию, давно не курю, здесь вам не тут, Люси прощается и уходит в теплую тель-авивскую ночь на свидание с мужем и кислотой. Когда я машу ей на прощанье, в телефоне звякает телеграм, дочь прислала «кружочек» с бесплатного концерта для солдат, где целый стадион вчерашних школьников поет и прыгает в такт: «Бог меня любит, и всегда со мной все будет хорошо, и еще лучше!» Дочь заглядывает в кадр, так что виден один нос, совершенно не еврейский, телефон прыгает вместе с ней, она поет во все горло: «Вэ од йотер тов, вэ од йотер тов!!» И эхом ей вторит огромный амфитеатр – черное море, мерцающее тысячами телефонных фонариков: «Вэ од йотер тов!! Вэ од йотер тов!!»

Это зажигательное заклинание звучит рефреном из открытых автомобильных окон, его включают на городских уличных концертах, в ульпане оно идет в довесок к эскимо каждому ученику на утренниках по случаю государственных праздников. В Рамат-Гане на границе с Бней-Браком обрывки «цумба-цумба» образуют ритуальный звуковой фон вперемешку с шабатними молитвами из синагоги, надсадным ночным кашлем соседа, неисправной сигнализацией в чьей-то машине, полдня вибрирующей на одной ноте, и лязгающим мусоровозом в четыре часа утра. Еще по выходным чей-то дедушка распевает старинные песни на иврите, красиво и громко, внуки тоненько подпевают, они тоже знают все слова. Звуки – важная часть улицы Хабаним, она же Хатанаим, так как дом угловой, а квартира – 2, хотя на ней написано – 3, что делает адрес практически недостижимой целью для доставщиков, за которыми приходится выскакивать на улицу с криками: «Рэга, рэга!» – это, кстати, и было мое первое слово на иврите – «подожди!», а вовсе не «мама». Также и вид из окна. Почти итальянские черепичные крыши в торце улицы Мальчиков, сами мальчики в кипах и черных костюмах, спешащие стайками в «бейт-кнессет»[19], многодетные ортодоксальные семьи с колясками, прогуливающиеся вечерами по узким, замусоренным тротуарам, огромный кипарис высотой с девятиэтажку. Он был зеленый, когда я въехала, потом стал коричневеть, пока половина кроны не стала совершенно бурой. На улице Мальчиков я прожила без малого год, после чего переехала на юг Тель-Авива. Тут совсем другая музыка – вой скорой помощи и полиции, рев мотоциклов, перезвон православной церкви на холме посреди заброшенного ботанического сада, торопливый щебет птиц, жадно склевывающих плоды мушмулы, вскоре после моего переезда начавшей поспевать и оранжеветь. Ближе к ночи – визг дерущихся во дворе котов, гортанные возгласы не поделивших что-то эритрейцев и многочасовое барабанное соло из окон фабричного кластера напротив. На рассвете – перекличка петухов под монотонные басы рейва, тускнеющие с первыми лучами солнца. Но все это увертюра к главной партии. Вслед за петухами вступает многоголосая стройка – гудящая, шуршащая, стучащая, сигналящая.