Сказка про Ивашку в стране марионеток

Кирилл Ликов

Сказка про Ивашку в стране марионеток

Жил-был Ивашка на этом свете. Театр любил до безумия, особливо кукольный, с марионетками. Ещё дитём полюбил такие представления, каки многие его тогда сверстники. Но те выросли и бросили смотреть кукол, а этот и в сорок лет ходит, словно дитятко малое. Купит билет на последний ряд и любуется зрелищем. Сначала он билеты в партер покупал, но на него все шикали, что он из-за роста своего сидящие за ним смотреть не дает, приходилось на пол садиться, чтоб и детям за ним видно было, а с последнего ряда ему и самому видно хорошо, и другие не в обиде.

А на сцене чудо-чудное, да диво-дивное происходит. Развернулся занавес — и очутились зрители у самого синего моря. Волны на сцене ходили ходуном, будто живые: то накатывали на берег с тихим шёпотом, то отступали, оставляя на песке тонкую кружевную пену. А берег тот был из бархата тёмно‑серого, и на нём лежали камешки из цветного стекла — каждый словно крохотный самоцвет, что ловил свет и рассыпал вокруг себя искорки.

Старик вышел на сцену неторопливо, сгорбившись под тяжестью лет да забот; в руках у него был невод — грубоватый, из нитей толстых, будто и правда много морей он обошёл. Трижды он закидывал тот невод: в первый раз вернулся невод с одной лишь тиной зелёной, во второй — с травой морской, а в третий — вспенилось море, взметнулась волна, и выплыла из глубины Золотая рыбка. Была она невелика ростом, да так дивно сделана, что глаз не оторвать: чешуя её переливалась то янтарным светом, то алым, то чистым золотом, будто в каждой чешуйке спряталось по солнечному зайчику. Плавники у рыбки трепетали, словно тонкие лепестки, а хвост струился за нею, как шёлковая лента. И стоило ей всплыть, как музыка в театре сделалась тише, затаённее, будто весь мир прислушался к тому, что скажет чудо‑рыбка.

Поклонился старик низко, до самой земли, и молвил голосом дрожащим, полным и надежды, и страха: «Смилуйся, государыня рыбка!» А рыбка приподнялась над волнами, посмотрела на старика глазами ясными, глубокими, будто в самую душу заглянула, и промолвила тихо, но так, что каждое слово долетело до последнего ряда: «Отпущу я тебя, старче, на все четыре стороны, а за доброту твою отплачу чудом». И лишь сказала так — взмахнула хвостом, рассыпав по волнам золотые брызги, да и ушла в глубину, оставив после себя лёгкую рябь, что долго ещё бежала по сцене, будто шептала: «Сказка только начинается…»

И вот сидит Ивашка не шелохнувшись, сказку смотрит, слова и музыку впитывает, а мурашки по спине бегают от ощущения счастья. Но всему есть предел в этом мире, и если Солнышко, как ученые говорят, ещё не скоро погаснет, то спектакль неминуемо к концу подходит. И тут одолела идея странная умишком Ивашкиным. А не пройти ли после действия за кулисы, не открыть ли сундуки с куклами и не глянуть, как все это изнутри устроенно. А то вроде как куклы не живые, а скачут по сцене словно люди настоящие. Только и видно, что нити от них вверх входят. В верх и в темноту уходит нить. И куклы так им послушны, то иногда простодушно начинаешь верить, будто это куклы сами говорят.