Поганый лес

— Ба-ать-ка! — закричал Митька дрогнувшим голосом.

— Ива-а-ан! — подхватили мужские голоса.

Постояли, оглядываясь, покричали. Вошли в лес. Снова покричали. Лес отвечал звонким птичьим пением.

Дошли до липки. Нашли топор, испачканный кровью, перевёрнутую тачку. Перешёптывались, крестились.

Митька поднял топор, обтёр лезвие о землю. Кровь дерева была такой же красной, как у людей. Разве так бывает? Берёзовый сок, к примеру, совсем прозрачный. Митьку замутило от мысли, что он пил кровь дерева, пусть и прозрачную.

Вокруг деревьев вздымалась влажными комьями земля. Как будто великан окапывал стволы, переворачивая прошлогоднюю траву вверх корнем.

— Слушай, Мить, а ты не брешешь? — спросил кузнец. — Может, ты батьку своего того… Сам порешил? И кровь на топоре его? А сказки нам эти тут рассказываешь, чтобы тебя на каторгу не забрали? Кровь на топоре красная, откуда у деревьев кровь?

— А ты сам попробуй! Вон на стволе рана от топора! Давай, руби! — возмутился Митька и вспыхнул от несправедливого обвинения.

От злости даже стал меньше бояться. Мужики осмотрели раненный ствол. На нём в оставленной топором щели были видны кровавые подтёки. Кузнец собрался было продолжить свою мысль про отцеубийство, и даже рот открыл, чтобы предположить, как плотников сын дерево кровью мазал, но передумал. Перекрестился и закричал:

— Ива-а-ан! Ванька-а-а!

Крик громко, гулко прозвучал в лесной тишине. Мужики подхватили, стали звать плотника. В поисках разбрелись по лесу. Кричали, заглядывали под кусты и в дупла, искали следы.

Митька вытащил из кустов тачку. Батька бы отругал, если бы сын её бросил в лесу. На душе было паршиво. Все звучали в голове слова кузнеца, обвинявшие в убийстве отца. Мужики при этих словах уставились на Митю, словно верили в них и ждали ответа. Как они могли так подумать?

Митька любил отца, стремился во всём быть на него похожим. Разве он смог бы? А липка смогла. Ей-то что до человеческой любви? А может, дереву и вправду было так больно? Парень стал осматривать землю вокруг липы. Следов отца не нашёл.

Искали почти до вечера. Обошли вершину горы. Дошли до каменной караулки, где проживал лесник. Мог ведь потерявшийся от страха Иван пойти в противоположную сторону от дома и переночевать у лесника? Мог. Митька подёргал висящий на двери замок. С тоской посмотрел вдаль, на голубеющие предгорья.

Надо было возвращаться. В душе теплилась слабая надежда на то, что Иван вернулся, пока его искали в лесу. Сидит в тёплой хате, качает новорождённую дочь. Мамке надо помочь с хозяйством. Беляна ещё…

Мужики молча шли обратно. Петька от усталости растерял торжественность и важность, плёлся позади всех, икону нёс, прислонив к боку. Митька готов был плакать от отчаяния. Чтобы там не шептала надежда на благоприятный исход, а батьки больше нет. Он осознавал это с пронзительной ясностью.

Хотелось закрыться в мастерской и реветь как малолеток, размазывая по щекам слезы. Но ведь он теперь единственный хозяин в доме, мамке опора и сестре вместо отца. Не до слёз, надо быть сильным. Как батька. И Митя, украдкой смахивая текущие из глаз слёзы, чуть отстал от мужиков. Не хватало ещё, чтобы заметили его слабость.

У хаты плотника попрощались. Кузнец предложил и завтра пойти на поиски. Митька вскинулся было от новой надежды. Тела ведь не нашли, может, правда, жив Иван? Но остальные хлопали его по плечу, советовали крепиться и матери быть опорой. Заочно схоронили Ивана.

Митька вошёл в хату, опустил голову. Мать сидела на лавке, кормила младенца. Она подняла на сына глаза, полные надежды. Парень помотал головой.

— Это ничего, — сказала Анна. — Он вернётся. Тело мёртвое не нашли, значит жив мой Ванечка. Разве он не захочет на дочку посмотреть? Ведь так ждал, когда ребёнок народится. Он вернётся. А мы его подождём.

В голосе её звучала уверенность. Мите даже полегчало от материных слов.

— Если бы волки задрали, вы б одежду нашли, — продолжила Анна. — Не сквозь землю же он провалился.

Митька отчего-то вздрогнул. Колыхнулось воспоминание, ярко и болезненно вспыхивая перед глазами: липа беснуется, крутит ветвями, воет. А под её стволом из земли торчат отцовы руки, цепляются за воздух. А потом всё пропало, словно провалилось. Но ведь так не могло быть. Митька тогда от страха боялся обернуться. Он совершенно точно не оборачивался.

Митя тряхнул головой, прогоняя обманное воспоминание.

— Как назовёшь дочку? — спросил он мать улыбнувшись.

— Никак. Отец вернётся и назовёт, — ответила Анна, отнимая девочку от груди. — На, подержи сестрёнку.

Митька неумело взял ребёнка, посмотрел на крошечное некрасивое личико. Как из таких маленьких сморщенных старушек получаются красивые девки?

Мать тяжело поднялась. Стала собирать на стол ужин. Митька посмотрел на неё и как будто увидел заново. Анна постарела за эту ночь. Морщины от губ резко и отчётливо выделялись на бледном лице. Может это из-за неровного света керосинки? Всегда аккуратно убранные под платок волосы были наспех сколоты гребнем, выбившиеся пряди падали на лоб. На рубахе расплывались мокрые молочные пятна. Двигалась Анна тяжело, медленно.

— Мамань, ты ложись, я сам, — торопливо сказал Митька.

Он вошёл в родительскую комнату, положил сестру в люльку. Отец делал колыбель с особым старанием, даже напевал:

«Сон да Дрёма, приди в дом,

Сядь на люлечку верхом,

Укачай моё дитя,

До белого до утра.

Ангел в головах стои́т,

Богородица хранит».

— Я тебе погремушку сделал, — прошептал Митька. — Спи, Маруська, мамке нашей не докучай.

Имя само прилепилось, и выдумывать не надо. Маруська она и есть. Машенька. Митя прикрыл люльку вышитой занавеской. Чуть качнул её.

Анна села на лавку, положила руки на стол. Митька испугался, что она сейчас заплачет и тогда он не сможет быть сильным, превратится в маленького испуганного ребёнка. А ему ведь нельзя. Никак нельзя!

— Мамань, ты поешь тоже. Тебе силы нужны. Кто за скотиной ходил, пока меня не было? Беляна? — торопливо спросил он.

— Домна приходила. Помогла. Сказала, завтра Лизу пришлёт, — тихо ответила мать.

У Митьки аж сердце зашлось. Лизонька, светлый ангел, придёт к ним в хату?

— От Беляны твоей совсем проку нет, — прервала Анна Митькины мечтания. — Ты отвёл бы её, откуда привёл. Может, её кто ищет? Убивается, как мы.

— А где она? Спит, что ли?

— В мастерской, — махнула рукой Анна. — Домна сказала, что сидит девка на лавке, ручки белые на коленках сложила. Отведи её обратно. Люди что говорить начнут?

— Что у тебя племянница из Спицевки гостит, — рассеянно ответил Митька. — Надо бы покормить её. Я пойду, приведу.

— Спать-то где будет?

— У меня на кровати пусть спит, я на печь лягу. Не вести же мне её в лес ночью? Завтра видно будет.

— Странная она. Молчит. К хозяйству совсем не приучена. Может умом убогая? Или из богатой семьи. Найдут её у нас — беда будет. Скажут, украли девку, — ворчала Анна.

Митька и сам понимал, что Беляне в их доме не место. Чужая она, не родня. Может, и права мать, ищет её кто-то. Надо назад вести. Но когда вошёл в мастерскую и ласковый взгляд зелёных глаз обратился к нему, Митя забыл о своих размышлениях. Какая же она чужая? Разве от чужих улыбок так тепло бывает? Разве чужих хочется обнимать?

Беляна поднялась с лавки, шагнула ему навстречу, руки к груди прижала. Рада видеть его, понял Митька.

— Что же ты тут? Пойдём в хату. Пойдём, поешь. Спать на кровать ляжешь. Так и прождала меня здесь весь день? — спросил он, подавая ей тулупчик.

Девушка кивнула. Она улыбалась так светло и восторженно, словно Митька сам был ангелом небесным.

— Тебя, наверное, ищут? — спросил Митя, когда выходили из мастерской. — Ты домой дорогу знаешь? Я провожу тебя утром, хочешь?

Беляна замотала головой, взгляд её сделался тревожным, умоляющим. Она схватила Митьку за рукав, стала заглядывать в глаза. Он с облегчением понял, что девушка не хочет уходить. Похоже, боится, что её прогонят.

Ну нет, так нет. Место в хате есть, еды хватит. Теперь он за главного, как решит, так и будет. А что к хозяйству не приучена — не беда. С этим знанием не рождаются. Маруська тоже не приучена, а подрастёт и всё уметь будет.

Когда вошли в хату, Анна уже легла. Митька поставил перед девушкой кашу, подвинул миску с хлебом. Молча смотрел, как она ест. Беляна ела аккуратно не спеша. Улыбалась.

Тёплый жёлтый круг света от лампы падал на стол, освещая руку Беляны. Права мать, некрестьянских кровей девка. Очень уж беленькая. Руки труда не знают, без мозолей, кожа гладкая.

И вся Беляна какая-то яркая. Митька не смог бы объяснить, если бы его спросили. Но был в девушке странный свет. Как будто все цвета в ней преувеличены. Вот глаза как весенняя зелень. Разве глаза могут быть такими зелёными? И волосы как солнечный луч или облако. К таким белым волосам и брови полагаются белые, а Беляна темнобровая и ресницы у неё тёмные, пушистые.

После ужина Митя проводил гостью в свою комнату, задёрнул занавеску в дверном проёме, чтобы не смущать девушку. Убрал остатки ужина. Погасил лампу. Улёгся на печь.

Сон пришёл не сразу. Сначала Митька долго вспоминал, как они с мужиками шли по лесу. Как звали Ивана. Мать права, если бы напали волки — остались бы следы. Если только отец не провалился сквозь землю. Вновь замелькали в памяти страшные картины. Митя распахнул глаза, вглядываясь в темноту, прогоняя страшные видения.

В хате тихо и тепло. Пахнет кашей и стиранным бельём. Захныкала Маруся, Анна заворочалась.

— У-у-у-у… Ну тише, тише, — шептала мать.

Заскреблась за печью мышь. Уютные родные звуки, наконец, убаюкали. Митя успел подумать, что надо оставить на ночь кошку в хате, чтобы поймала мышь и провалился в сон.

Снился Митьке Иван. Он стоял у Марусиной люльки и смотрел на девочку, покачивая головой.

— Ах, краса какая, — довольно шептал отец, боясь разбудить дочь. — Смотри сына за сестрой, такой красоте глаз да глаз нужен! Не успеешь оглянуться, как женихи начнут порог обивать.

— Бать, я её Марусей назвал, — виновато прошептал Митька.

— Хорошее имя, пусть будет, — согласился Иван. Он вытащил из люльки погремушку, сделанную Митькой. Прищурился рассматривая. — Хорошая работа. На ярмарку в Ставрополь таких сделай. Хорошо покупать будут, я уж вижу. Выйдет из тебя мастер, Митька.

— Бать, ты когда вернёшься? — замирая, спросил Митька. — Где искать тебя?

— Не ищи, — ответил отец и взял из люльки дочь, прижал к себе баюкая. — Ты теперь за меня.

Глава 4. Пролески в колыбели

Анна проснулась, когда совсем рассвело. Испугавшись, что проспала и не выгнала в стадо корову, она села. От резкого движения закружилась голова. Анна зажмурилась. В горнице тихо. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить дочку, Анна встала, наскоро оделась, скрутила волосы в тугой узел.

Анна всегда спала чутко, но сегодня сон её был необычайно крепким. От этого туман в голове никак не рассеивался, хотелось вернуться в постель и снова уснуть.

Она отодвинула завеску на люльке. Сердце ухнуло, провалилось. Люлька была пуста. На детском лоскутном одеяльце лежал букетик увядших синих пролесок.

Стараясь сдержать нарастающую панику, она ощупала одеяльце. Позвала сына:

— Мить!

Митя на печи заворочался, но не отозвался.

— Митька! — громче позвала Анна.

Она ощупала свою постель. Могла ведь ночью, не помня себя от сна, взять девочку покормить и не положить её в люльку. С каждой секундой ужас нарастал, мелко дрожали руки, сжималась под грудью тревога плотным узлом. Ребёнка в горнице не было. Анна бросилась к сыну, стала дёргать его за руку.

— Мить! Митька, да проснись же! — почти кричала она. — Мить, ты ребёнка брал?

Митя открыл глаза, уставился на Анну. Со сна он никак не мог понять, чего матери надо. Хотелось вернуться в сон, продлить светлое доброе видение.

— Мить, — позвала мать и всхлипнула, закрыла ладонью рот, плечи её затряслись.

Митька окончательно проснулся. Слез с печи. Анна уткнулась лицом ему в грудь, потом резко отпрянула.

— Что случилось, мамань? — спросил Митя.

— Девочка пропала. Я думала, ты к себе взял. Я проснулась, а люлька пуста. Господи, как же это? Спаси и сохрани, Господи! Может Беляна? Беляна!

Анна повернулась в сторону Митькиной комнаты, в глазах её вспыхнула надежда. Беляна сразу вышла на зов. Аккуратно причёсанная, опрятная, словно и не ложилась. С ласковой улыбкой она кивнула здороваясь.

— Маруся у тебя? — спросил Митя. Беляна покачала головой.

Митька бросился в спальню Беляны, перевернул постель, заглянул под кровать. Девушка переводила растерянный взгляд с него на Анну.

Анна заголосила, села на лавку, обхватила голову руками. Предназначенное младенцу молоко потекло из груди, оставляя на рубахе мокрые круги. Беляна прижалась спиной к стене, смотрела испуганно. Митька сорвался с места, принялся осматривать хату. Даже в сундук заглянул.

— Я виновата, не назвала девочку… Без имени дитя… И некрещённое… Я виновата, — причитала Анна. — Нечистая сила унесла. Как Ванечку моего…

Беляна бросилась обнимать Анну.

— Маруся она, я назвал, — крикнул Митька. — Есть у нее имя!

Он вышел в сени, загремел посудой. Нет, он не надеялся найти сестру в кувшине, но не мог остановить поиски. Остановиться, значит признать, что сестрёнки нет, как и отца. Ещё одна разрывающая сердце потеря. В голове билась птицей страшная мысль, что Марусю тоже никогда не найдут.

— Может, цыгане выкрали? — предположил он, вернувшись в хату. — Что это у тебя?

Анна подняла руку, в которой сжимала пролески.

— В люльке были, — растерянно ответила она.

— Ты положила?

— Нет. А если это Ванечка приходил? — почти радостно воскликнула Анна. — Он вернулся из леса, взял дочку. Будить нас не хотел. Они во дворе…

Она вскочила, побежала на улицу, теряя помятые цветы. Митька поспешил следом. Но во дворе Ивана не было.

— Ваня! — закричала Анна.

Не было плотника и на скотном дворе. Митька выбежал за калитку. Отец ведь мог пойти с Марусей погулять в лес.

— Ванечка! — звала Анна.

— Ань, ты чего кричишь? — Вытянув из-за забора шею, спросила соседка. — Мужик твой нашёлся? Вот радость!

— Девочка пропала, доченька моя пропала, — ответила Анна. — Авдотья, ты ночью не слышала, может, шум какой? Может, цыгане выкрали? Собака не лаяла. Мы спали все, как будто кто опоил, ничего не слышали. Ты не слышала?

Авдотья, ожидая подробностей, наклонилась, перевернула ведро, поднялась на него и, рассматривая соседский двор, сказала:

— Не слышала. Ничего не слышала. Может, нечисть уволокла? Как Ивана твоего. Ребёнок-то ещё некрещённый. Ты красную нитку на запястье навязывала?

— Нет, — растерялась Анна.

— А надо было. Устинья не сказала? Я своим при рождении привязываю шерстяную нитку на руку, чтобы никто не сглазил, и кикимора не унесла. Меня ещё бабка моя учила: какая мать дитя спородила, та пусть и отводит. До крещения дитя ведь никто не защищает. Ты бы к Устинье сбегала, может, она воск выльет, поищет твою пропажу, — посоветовала Авдотья.

Анна благодарно кивнула. Авдотья знала толк в том, что говорила. Детей у неё было шестеро, все похожи друг на друга как капли воды разного размера.

— А что за девка у тебя живёт? — спросила Авдотья, глядя поверх головы Анны.

— Племянница моя, — отозвалась Анна, направляясь к калитке.

Устинья обязательно поможет! Как она раньше о знахарке не подумала? Она ведь и пропавших коров находила быстрее Бурана, пастушьего кобеля. Устинья любою хворь заговорит, любую нечисть приструнит.

Беляна стояла на пороге хаты, смотрела на Авдотью. Девушка казалась большой неподвижной куклой в нарядной одежде. Беляна не улыбалась, лицо её выглядело застывшем, словно неживым. Авдотья испуганно перекрестилась и скрылась за забором.

У калитки Анна столкнулась с Митькой.

— Мамань, ты куда? — спросил он.

— К Устинье я. Может, воск выльет, поищет девочку, — не останавливаясь ответила мать.

— А я тогда к старосте! — крикнул на бегу Митя. — Он мужиков соберёт, по селу искать станут.

Главное — не останавливать поиски. Остановиться — значит признать, что искать больше некого.

Глава 5. Устинья ворожит

Дом знахарки стоял на другом конце села. Анна совсем выбилась из сил, пока добежала. Тело после родов ослабло, казалось тяжёлым.

Анна толкнула калитку, прошла по утоптанной дорожке между голых ещё кустов смородины. На порожках сидел подросток, точил лопату.

— Васятка, — обратилась к нему Анна. — Бабушка дома?

— В огороде, — махнул мальчишка. — Пойди тёть Ань, там она.

Анна зашла за хату, прошла узкой тропинкой к огороду. Устинья собирала крапиву, выросшую у забора на солнечной стороне.

— Устинья, матушка, — позвала Анна. Она пошла к знахарке, и слёзы вновь подступили к горлу.

— Чего стряслось? Молоко не пришло? — спросила Устинья выпрямляясь.

— Помоги, матушка! Помоги! Ты всё можешь. И силу нечистую изгнать, и пропажу найти. Помоги! — Анна начала всхлипывать.

— Да что стряслось, заполошная? Ты за Ивана просить пришла? — встревожилась знахарка.

— Дочушка моя пропала, — Анна тяжело опустилась на землю, заплакала, раскачиваясь в стороны. — Как Ванечку моего черти забрали, так и её кровиночку. Унесли ночью дочушку мою. Никто мне не поможет, никто не найдёт её. Пропадёт она, и я пропаду от горя.

— Пойдём в хату, — решительно сказала Устинья, поднимая Анну. — Вставай давай, застынешь тут на земле холодной. Мне ж потом твою хворь лечить.