Пустота в комнате чувств

Аль Квотион

Пустота в комнате чувств

* * *

Ты спишь и видишь во сне тени каштанов и раскрытые бедра юга, летящих над водой пчел и гроздья винограда в волосах.

А вокруг тебя во всем своем великолепии возвышается мистическая ротонда ночи. И мальчик, похожий на прилив, бессильно спящий рядом, скользит теплой волной по коже. Молнии, бьющие под этой кожей, сводят вас обоих с ума.

Ты спишь и видишь во сне сады гвоздик и гвозди в мучительно прекрасных ладонях, удовольствие обладания и глаза, черные от сурьмы.

А вокруг тебя только ветер и колоннады сосен, только мальчик с млечной грудью, которому ты останешься верна – до первого же совершенного греха, когда выберешь для себя новые руки и губы.

Ты спишь, и разница между сном и явью теряет смысл, переставая что-либо значить. Только так вы с миром можете и дальше оставаться прекрасными незнакомцами.

* * *

Ты выглядишь устало, ты просто хочешь крепкого чая или маленькую чашечку кофе, укрыть плечи одеялом, украсть кого-то для себя и мерно ненавидеть все прочее человечество, больше не просыпаясь.

А мне иногда кажется, что я готов стать этим кем-то для тебя:

Когда я начинаю верить в падающие звезды, часами пялюсь в подвижное изумительное небо, но никогда не успеваю загадать ни одного желания;

Когда я плачу в твоей машине и слушаю блюз, и плачу, и слушаю, а нужно всего лишь запустить руку в штаны и исчезнуть между эйфорией оргазма и чувством чудовищного небытия, рождающимся на безлюдных трассах в пасмурные ночи;

Когда, лежа на твоей мокрой от пота и тяжело вздымающей груди, я обретаю чувство полета, чувство той абсолютной высоты, на которой до меня уже не смогут дотянуться воспоминания о череде побоев, насилия и бессмысленной жестокости – чудовищные призраки прошлого с изуродованными глазами.

Иногда мне кажется, что я могу просто остаться с тобой – пока ты не проснешься до конца.

* * *

Я был слитком, цельным бруском драгоценного металла, но жизнь взяла свои ножи и скальпели, сверла и зенковки. Она старательно вырезала, от усердия высунув кончик языка: зазубринка там, выемка здесь. Пока боль не заставила меня обрести форму и содержание, свою ювелирную предметность: стать кольцом на пальце дождя или цепочкой тихих ночных обещаний. Я уже не та прочная монолитная заготовка – я стал тоньше, больнее, более ломким и осторожным, но полным смысла, как бывают полны только печалью. У меня появилось лицо.

Я обрел личное имя своей меланхолии.

* * *

Была ночь.

Мы были ночью, ночь была нами: пальцы дрожали, тела вжимались друг в друга, становясь детскими и потерянными. Колодцы глаз простирались к белому и молочному над головой, бесконечно распахиваясь и вдруг обнаруживая в себе бездонность.

Удивительно, как двое могут войти во тьму – и тем самым вызвать к жизни огромный сияющий мир, весь созданный из мурашек и звезд, шепота и тепла, чувства космической пустоты и подлинной близости. Бессмертный мир: деревья и фасады домов, безлюдные улицы и спящие птицы, ритмичные удары ветра в окно и миллиарды веков галактического света – помнят и знают нас той ночью, которой мы стали.

Наверное, иногда в любовь.

* * *

Мы брали ножницы и резали реальность: все, во что когда-то верили; все, чем когда-то были; все, что считали опорой и порядком, верой и основой. Реальность рвалась и краснела по краям, набухала, сырела – как живой холст, полный боли и тонких кровеносных сосудов. Реальность трещала и расходилась болезненными брешами.

В этих черных дырах мы находили себя.

* * *

Ты была мне светом.

Ты была мне тьмой.

Огромный и напрасный пейзаж за окном властно накрывали твои восходы и сумерки, твои тени и сияния. И тогда я испытывал пронзительную любовь к тебе, к вспыхивающим и гаснущим монументам городских многоэтажек, к пробегающему по улице подростку в зеленой куртке, к шекспировскому Макбету на письменном столе, ко всему гибнущему миру.

Ты была мне светом.

Ты была мне тьмой.

Я выхватывал эти контрасты на самом кончике кисти, оставлял на холстах и видел, как светотени оживают в твоем образе: скулы мрака, губы лучей, усмешка светила или полночь выдоха.

И тогда я любил искусство.

Я целовал твое лицо.

* * *

Это непреодолимое чувство того, что внутри тебя всегда заперт маленький человек. А сам ты – только тюрьма с отсыревшими стенами, каземат ночи, почти полностью лишенный света. Человек как карцер собственной слабости.

Чувство, которое объединяет людей в единый костяной массив тюрем, решеток и кирпичей. Иногда кажется, что можно подойти к любому прохожему и сказать: «Я слышу внутри тебя топот босых детских ног. Настороженный, испуганный, мученический шаг того тебя, который мал и беззащитен перед миром». И, сказав это, – обрести в человеке друга, удивленного духовным созвучием незнакомца на улице, или врага, чьей пульсирующей боли ты коснулся наглой и любопытной рукой.

Значит, ребенок в темной комнате – это портрет всех нас. Это страшный и безусловный слепок потерянного в масштабе мрачного чрева космоса испуганного жизнью человечества.

* * *

После новой ночи мы лежали грязные и бледные, как вампиры, ненавидя жестокое восходящее солнце, похожее на смерть. Хотелось спать (потому что мы опять не спали), хотелось заняться любовью (потому что нам вечно было мало), хотелось еще мириад темных ночных часов: договорить, доплакать, доцеловать мокрую от пота кожу. Но солнце восходило – отвратительное, чудовищное, до тошноты ненужное нам.

Тогда я брал маркер и рисовал на твоей голой груди (прямо между краями распахнутой рубахи, без стука заходя в эту доверительно распахнутую дверь твоего тела) сердечко: ярко-красное, нелепое, каким рисуют его дети. Жалкое и бессильное, нелепое и почти игрушечное. Я рисовал тебе второе сердце – для любви, которая могла бы жить даже при свете дня.

* * *

Я был один в темноте.

Меня было четверо.

Мир сжался до точки – он весь стал комнатой, где стояли четыре раздетые истины, оставляя себе от жизни только вращение земли под ногами.

А когда мы умрем, сложи нас в колумбарий: там начало вещей молодо, там в голубой пустоте поет птица, разорванная облаком, и ее красные перья мокрыми пятнами впитываются в соль, которой посыпают уличный снег ангелы в господних ватниках.

Положи меня в колумбарий – всех четверых меня.

И будь один в темноте.

* * *

Я напишу книгу про нас, чтобы ты похоронил ее в саду – под тем самым желтым рододендроном, который ты мне так и не выкопал. Кому-то дарят цветы, а мне хотелось, чтобы ты дарил мне деревья с корневой системой под сотню килограмм. Чтобы потом ты закапывал в этих корнях книги про нас (копию за копией), и слова из них зацветали крупными желтыми цветками с одуряющим запахом тоски и проселочной дороги, на которые и был похож наш аморальный, неправильный, осуждаемый роман.

И представляешь… Однажды все судьи неизбежно станут дышать желтыми словами о нас.

* * *

Июньского воздуха достаточно, чтобы натянуть слегка влажные простыни под нами (пошло выгибая напряженные тела, исступленно зябкие от охрипшего дыхания).

Июньского воздуха, пары едва заметных звезд в окне, звуков музыки, оставленной нами (мы уже не слышим нот, наши уши заняты грохотом пульса, выдохами, вдохами и тяжелыми, как локомотив, поцелуями).

И эта музыка для никого утверждает философию статичности одиночества и пустоты, фрагментарно неизбежных даже тогда, когда я кричу, кончая.

Июньского воздуха достаточно, чтобы он стал поводом заняться любовью и поводом постичь прекрасное джазовое ничто.

Всего лишь июньского воздуха…

* * *

Я рисую тебя и зачеркиваю все, нарисованное мною.

Я рисую себя. Зачеркиваю.

В каждом наброске наших портретов проступает некий мучительный изъян, отпечатавшаяся на груди клякса прожитого – на грани агонии, на грани духовного уродства.

И в какой-то момент мы оба (целиком, с головой, всем существом) оказываемся на грани.

Мы выбираем парфюм – на грани пошлости.

Мы танцуем на краю крыши – на грани падения.

Мы трахаемся жестоко – на грани боли.

Мы любим откровенно – на грани божественного.

Мы заканчиваемся в стихах и полотнах – на грани небытия.

Мы чокаемся гранями двух стаканов и хохочем над миром.

А со стен на нас страшно смотрят наши перечеркнутые двойники.

* * *

По ночам я чувствую себя слишком плохо, чтобы спать.

Моя голова крошится на кусочки, в трещинах течет черное молоко, жаждущее апологии от человека и идеологии от Бога. Я открываю книги, вырываю из них страницу за страницей, комкаю (как уже устаревшие смыслы) и затыкаю бреши в себе.

Страницы впитывают черное молоко из меня. Черное молоко – фантомное, атомное, черничное, чернильное, – покрываясь разводами новых слов, новой литературы и новой поэзии.

Я не считаю себя автором. Я всего лишь утопленник, захлебнувшийся черным молоком из трещин в моей голове.

* * *

Любая живопись – это грязь на первозданном холсте. Пленэр и мазки жирных масляных красок с едким химическим запахом поверх ясного воздуха над морской широтой. Искусство по своей сути – засорение прозрачного стеклянного бытия.

Так, любой художник порочен. Так, любой художник обладает пальцами, перемазанными углем, которые скользят по коже любовников, оставляя отпечатки страстей. Так, любой сияющий и злобно молодой поэт оставляет за собой запах амбры и перекиси, медового каркаде и сточных вод, хны и смоковниц, трясин и погостов. Так, любой творец оплодотворен энтропией, и она мокро блестит на его аполлонических бедрах.

И, так, ты – всегда будешь становиться холстом художника.

* * *

Я думаю, какое мучительное и красивое взросление сделало нас с тобой теми цветами, какие мы есть: бледно-голубыми лепестками с прожилками вен, тонкими переломанными стеблями, дорожной пылью на дрожащих тычинках.

Какие ушибы, ссадины, раны, какая боль вложила в нас столько нежности, столько печали, столько неумолимой силы вжаться плечом в плечо среди пейзажа поднимающегося ветра.

Я думаю об острых локтях и коленках, покрытых синяками, об угловатых исцарапанных ключицах, о костистых подростковых плечах, на которых лежат в свете июля грязь и веснушки. О впервые разбитом рте и о том, как ты целуешь кровь с моих губ.