Взлёт Разрешён: Окно в Хаосе

— Знаешь, — сказал Линд, не открывая глаз. — Я думал, что буду тебя ненавидеть. Всю дорогу сюда думал. Репетировал, как войду и не подам руки. — Он усмехнулся. — Глупо.

— Не глупо, — тихо сказал Вей. — Я бы на твоём месте, наверное, тоже так думал.

— Может быть. — Линд открыл глаза, посмотрел на чёрный потолок ангара, на змеящиеся кабели. — Но потом я подумал: я слишком долго добивался этого места, чтобы войти в него с ненавистью в сердце. Ненависть — она тяжёлая. С ней не взлетишь.

Вей запомнил эту фразу. Она показалась ему верной. С ненавистью не взлетишь.

Зелёная линия на панели мигнула и сменилась ровным сигналом — калибровка завершена. Грифон-3 запомнил своего пилота. Машина и человек нашли резонанс.

— Готово, — сказал Вей. — Поздравляю, лейтенант. Теперь она ваша.

Линд провёл ладонью по краю кабины — медленно, почти нежно, как человек, который касается чего-то долгожданного и боится поверить, что оно настоящее.

— Моя, — повторил он тихо. — Чёрт побери. Моя.

И Вей понял, что между ними больше нет стены. И что та вина, которая жила в нём с первого дня, наконец-то отпустила — не потому, что он её заслужил снять, а потому, что человек, которому он, хоть и не лично, причинил несправедливость, оказался больше этой несправедливости.

Глава 3. Мантикоры

В четырнадцать ноль-ноль весь личный состав двух эскадрилий собрался в кают-компании ангара «Браво».

Кают-компания ангара была тесной — низкий потолок, длинный стол с привинченными к полу скамьями, стены, увешанные планшетами, расписаниями и старыми, выцветшими фотографиями. На одной из них Вей за первую неделю успел разглядеть групповой снимок эскадрильи давних лет — лица, которых уже не было, имена, которые помнил, наверное, только Громов да Танака. Война собирала свою жатву долго и методично.

Когда в проёме появилась коммандер Адрия Холт, в кают-компании стало тише.

Она была высокой — выше большинства мужчин в комнате, — с прямой, почти жёсткой осанкой и тяжёлым, оценивающим взглядом из-под тёмных бровей. Короткие тёмные волосы, тронутые сединой на висках. На рукаве комбинезона — нашивка шестнадцатой эскадрильи: стилизованная мантикора, хищный лев со скорпионьим хвостом. За её спиной маячили несколько пилотов в таких же нашивках.

— Коммандер Танака, — сказала она, входя. Голос у неё был низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. Она говорила негромко, но так, чтобы слышали все. — Шестнадцатая готова к совместным патрулям. Мои ребята засиделись.

Танака поднялся ей навстречу.

— Коммандер Холт. — Он кивнул. — Рад. Нам пригодятся лишние стволы. — Он повернулся к собравшимся. — Для тех, кто не знает. Шестнадцатая эскадрилья — «Мантикоры». Они на «Немезиде» с самого начала похода.

По комнате прошёл лёгкий шорох. Вей нахмурился. С самого начала? Он не видел их в бою у Горгоны-7. Он вообще почти не пересекался с ними за всë время нахождения на корабле — знал, что в ангаре «Браво» есть и другие машины, другие пилоты, но они держались своей частью ангара, своим распорядком, и он, поглощённый собственным вхождением в эскадрилью, не задумывался об этом.

Танака, кажется, прочёл этот вопрос на лицах новичков.

— Объясню, раз уж зашло. — Он заложил руки за спину. — Шестнадцатая эскадрилья — ближняя оборона линкора. Их тактическая задача — не патрули и не перехват в дальней зоне. Их задача — последний рубеж. Если враг прорывается сквозь нас, сквозь «Грифонов», и подходит вплотную к «Немезиде» — на дистанцию, с которой может ударить по корпусу, по реакторам, по мостику, — в дело вступают «Мантикоры». — Он помолчал. — У Горгоны-семь враг не прорвался. Мы держали дальний контур, и ни один «Шершень» не подошёл к линкору на дистанцию угрозы. Поэтому шестнадцатая не взлетала. Не потому, что отсиживалась. Потому, что в этом и состоит её работа — быть готовой .

Холт стояла рядом, скрестив руки, и на её лице была лёгкая, чуть саркастичная усмешка.

— Самая неблагодарная работа во флоте, — сказала она. — Сидеть в кабине в полной готовности, слушать по связи, как другие дерутся и умирают, и не иметь права взлететь, пока враг не подойдёт к порогу. — Она обвела взглядом «Грифонов». — Мои ребята все эти бои просидели пристёгнутыми в кабинах. Слушали ваши доклады. Слушали, как гибнут Парк и Дюваль. И не могли ничего сделать, кроме как ждать. — Она помолчала. — Так что да. Засиделись. И рады, что теперь нас выпускают в поле.

Вей смотрел на пилотов «Мантикор» новыми глазами. Он представил себе это — сидеть в кабине, в полной боеготовности, слушать в наушниках хаос боя, гибель товарищей по ангару, и не иметь права нажать на гашетку катапульты. Ждать, пока враг подойдёт к самому горлу. Это была особая, тихая пытка, о которой он раньше не думал.

— Теперь, в условиях эскалации, — сказал Танака, — Адмиралтейство разрешило задействовать шестнадцатую и в патрулях. Уровень готовности — оранжевый. Нам нужны все, кто умеет летать. «Мантикоры» будут работать с нами — прикрытие, резерв, быстрое реагирование. Привыкайте друг к другу. От слаженности зависит, кто вернётся.

Он сел. Холт коротко кивнула и тоже опустилась на скамью, и общее напряжение чуть отпустило. Пилоты двух эскадрилий начали присматриваться друг к другу — с любопытством, с лёгкой настороженностью, как две стаи, которым предстоит делить одну территорию.

— Ну что, соседи по парковке, — провозгласил Ортега, нарушая лёд первым, как и положено балагуру. Он перегнулся через стол к ближайшему «Мантикору». — Давайте без обид. Кто первый до катапульты — тот и красавчик. Только чур, в ангаре не толкаться, а то знаю я вас, оборонцев. Засиделись — теперь будете нас локтями расталкивать.

— Расслабься, Грифон, — отозвался «Мантикор» — поджарый парень с быстрой улыбкой. — Мы вас в обиду не дадим. Вы там, на острие, поломаетесь — мы подберём, что останется.

— Слышь, — обиделся Ортега под общий смех. — Что останется! Да я тебя…

— Лейтенант Ришар, — представился «Мантикор», протягивая руку. — Грифон-два, то есть, простите, Мантикор-два. Не привыкну никак, что мы теперь вместе летаем.

Завязался разговор — поначалу неловкий, потом всё более живой. Хасан, въедливый тактик «Грифонов», немедленно подсел к одному из «Мантикор» и принялся выяснять схемы взаимодействия, протоколы связи, секторальное распределение. Он говорил тихо, монотонно, рисуя пальцем на столе невидимые траектории, и его собеседник, такой же дотошный, кивал и уточнял.

— Если мы — ударный контур, а вы — резерв, — бубнил Хасан, — то критичен момент передачи целей. Когда мы оттягиваем «Шершней» на себя, а они проскакивают к линкору, должна быть чёткая отсечка. Иначе мы будем стрелять по одной цели вдвоём, а вторая пройдёт.

— Согласен, — отвечал «Мантикор». — Нужна зона ответственности по дальности. Всё, что ближе двух тысяч километров к корпусу, — наше. Дальше — ваше.

— Две тысячи мало, — возражал Хасан. — «Шершень» проходит две тысячи за восемь секунд. Надо три.

Вей слушал вполуха и думал, что вот так, из этих тихих, дотошных разговоров, и складывается то, что потом в бою спасает жизни. Не из лихости, не из бравады. Из расчёта, из заранее оговоренных зон ответственности, из того, что два въедливых тактика сегодня договорились о трёх тысячах километров вместо двух.

— Эй, Призрак.

Лина подошла к нему, держа в руке чёрный маркер — тот самый, которым рисовала ос на фюзеляже за каждую сбитую цель.

— Пойдём, — сказала она. — Машины готовы. Хочу нарисовать.

Они вышли из кают-компании в ангар. Грифон-4, истребитель Лины, стоял на своей направляющей, и Вей увидел, что Юнь Бай со своими техниками вернула его к жизни — заменила сожжённую обшивку, поставила новые блоки. На фюзеляже ровными рядами тянулись маленькие чёрные осы — отметки сбитых. Вей сосчитал когда-то: сорок восемь. Половину из них уничтожили вместе со старой обшивкой у Горгоны-7, но Юнь, видимо, перенесла рисунки на новые панели. Сорок восемь ос — память о сорока восьми боях.

Лина встала на цыпочки, приложила маркер к свежей панели и аккуратно, привычным движением вывела сорок девятую осу. Маленькую, угловатую, с двумя точками-глазами.

— За Горгону, — сказала она тихо. — За то, что вернулась.

Потом протянула маркер Вею.

— Твоя очередь. Обнови звезду. Краска новая, твоей не видно.

Вей взял маркер. Подошёл к Грифону-12. У кабины, где он рисовал звезду шесть дней назад, теперь была свежая заводская краска — техники заменили повреждённую панель, и его звезда исчезла вместе со старой обшивкой. Чистая, гладкая поверхность, без следа.

Он приложил маркер и медленно, чувствуя, как пальцы держат твёрдо, вывел пятиконечную звезду. Не за сбитого. За живых. За себя, за Лину, за всех, кто вернулся.

— Хорошо, — сказала Лина, разглядывая. — Ровная. У тебя руки не дрожали.

— Когда при деле — не дрожат, — повторил Вей слова Юнь Бай.

Лина усмехнулась.

— Тогда найди себе побольше дел, Призрак.

Они стояли перед двумя истребителями — осой и звездой, — и в дальнем конце ангара техники под руководством Юнь Бай выкатывали на направляющие две новые машины, Грифон-3 и Грифон-9, ещё пахнущие заводской краской, ещё не знающие, кто будет в них умирать.

Война собирала своё гнездо заново. И в этом гнезде Вей впервые за всю свою жизнь чувствовал, что у него есть место.

Глава 4. Эридан-Прайм

Приказ пришёл на следующее утро.