Художники тёмного ремесла 2

Виктор Муравьёв

Художники тёмного ремесла 2

Глава 1

Максим толкнул тяжёлую стеклянную дверь и шагнул внутрь.

Внутри пахло новым деревом, свежей краской и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который появляется в помещениях, где всё сделано с любовью и только что. Полы из тёмного матового камня, стены — грубый кирпич, но не в стиле «заброшенный завод», а аккуратный, дорогой, с подсветкой, которая выхватывает каждую неровность кладки. Барная стойка — огромная, дубовая, с медными вставками и подсвеченными полками. За ней — десятки бутылок: виски, ром, текила, что-то с золотыми этикетками и что-то с китайскими иероглифами, о которых лучше не спрашивать.

Максим остановился у входа. Оглядел зал.

Здесь ещё не было людей. Только утренний свет пробивался сквозь огромные панорамные окна, разливаясь по пустым столам и по мягким диванам, расставленным так, чтобы каждый мог видеть и большой экран на стене, и соседа за соседним столиком. PlayStation 4, PlayStation 5, мониторы — аккуратные, ровные ряды, без единого провода, торчащего наружу. Всё спрятано, всё убрано, всё дышит порядком и деньгами. За дальним столиком — отдельная зона для настолок: длинный стол, покрытый сукном, подставки для карт, даже старые добрые кубики — огромные, двадцатигранные, в прозрачной колбе.

Максим прошёл к барной стойке, провёл рукой по дубовой столешнице. Провёл пальцем по краю — чисто. Улыбнулся сам себе. Потом достал из кармана ключ — длинный, старый, с выщербленной бородкой — и открыл ящик под стойкой. Включил свет. Теперь зал заиграл всеми своими возможностями: тёплые лампы над столиками, холодный свет над игровыми зонами, мягкая подсветка на витринах — словно сам дизайн был разговором, который вели свет и тени.

Он подошёл к летней террасе — стеклянные двери, которые сейчас были закрыты, но уже отсвечивали утренним солнцем. В углу стояла большая кадка с пальмой, на подоконниках — живые цветы. Терраса выходила в небольшой сад, но за ним уже начинался городской шум, который в это время суток был ещё далёким и не тревожным.

Максим остановился у двери на террасу. Прислонился плечом к стеклу.

— Ну здравствуй, — сказал он негромко, обращаясь к пустому залу.

И вдруг, сам того не замечая, начал издавать ртом тот самый звук — «чпок», с которым пробка вылетает из бутылки шампанского. Негромко, но отчётливо. Чпок. Пауза. Чпок. Снова пауза. Словно в его голове играл неслышный джаз, и он аккомпанировал ему на воображаемом ударном инструменте. Теперь здесь есть то, за что можно держаться.

— Здорово, Макс.

Максима как будто током ударило. Он весь подобрался, напрягся, лицо дёрнулось — на мгновение стало карикатурно-испуганным, — и он издал такой звук, будто его застали за чем-то постыдным. Резко обернулся, задрал голову к потолку и выдохнул с облегчением.

— Твою мать! Дмитрий Борисович! Это ты… Тьфу ты. А я думал, насрал кто-то.

Дмитрий ухмыльнулся — криво, по-свойски, — и, не спрашивая разрешения, подошёл к бару. Взял с полки бутылку текилы — не самую дешёвую, но и не ту, что прячут для особых гостей, — и два тяжёлых стакана с толстым дном. Поставил их на стойку, сел на высокий табурет и, крутанув бутылку в пальцах, кивнул Максиму.

— Слушай, я к тебе тут по одному делу.

Максим уже садился рядом, но на полпути перехватил у Дмитрия бутылку с той стремительной ловкостью, которая появляется у него только в одном случае: когда он чувствует, что его территорию кто-то пытается контролировать.

— Я сам налью, — сказал он, отодвигая бутылку к себе. — У тебя глазомер ужасный. Ты просто очень криво наливаешь всегда. Я не знаю, что у тебя за беда. Может, тебе пролечиться, клизму там поставить… С лаврушкой, не знаю. Короче, я сам.

Дмитрий фыркнул, но спорить не стал. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Да пожалуйста, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Пожалуйста.

Максим разлил ровно по два пальца, подвинул один стакан Дмитрию, второй взял сам. Они выпили — коротко, без тоста, по-деловому. Текила обожгла горло, и Максим довольно прищурился, ставя стакан на стойку.

— Так чё хотел-то? — спросил он, облизывая губы. — Жопосранчик ты мой, сладенький.

Дмитрий усмехнулся, подался вперёд, понижая голос до доверительного полутона.

— Слушай, я тут с Клещом работаю вплотную. И у меня дело такое…

— На сто рублей убытка, знаю я ваши дела, — перебил Максим, не дав ему договорить. — Ты ближе к делу, к сути. Хватит кота за яички щекотать и за хвост за одну тянуть. Вообще у тебя странный, конечно, фетиш — котов за хвост дёргать и яички щекотать. Что ты за человек, ей-богу.

Дмитрий фыркнул — не обиженно, а скорее с одобрением. Выдержал паузу, давая Максиму выдохнуть, и продолжил уже серьёзно, глядя прямо в глаза:

— Значится, слушай сюды.

Он откинулся на спинку стула, взял со стойки салфетку и начал рисовать на ней пальцем, как будто чертил схему.

— Есть у нас один тип. Не знаем, как его зовут. Не знаем, как он выглядит. Но он управляет сетью, которая раскинута по всему городу. Химия, логистика, бесконтактные закладки, крипта, курьеры — всё, как в учебнике. Только с одним отличием.

Он поднял палец вверх и посмотрел Максиму в глаза.

— Он не светится. Вообще. Никак. Мы пытались подойти с разных сторон: перехватывали курьеров, брали операторов, даже одного кладовщика вытащили. Верхушку — ноль. Все ниточки обрываются на подставных лицах, на мертвых душах, на криптокошельках, которые ведут в никуда. Мы знаем, что он есть. Мы знаем, что он управляет всем. Но мы не знаем, кто он.

Максим слушал молча. Потом почесал затылок и спросил:

— А с чего начали-то? Как вы вообще на него вышли?

— Нашли одного, — Дмитрий пожал плечами. — Думали, это он. Начали пасти. Телефоны, локации, контакты — пустота. Всё чисто, как у младенца. Слишком чисто. Мы поняли: это подставное лицо.

Он достал телефон, пролистал что-то и протянул Максиму.

— Вот его профиль. Обычный парень. Работает, гуляет, фоткается с девушкой. Ничего криминального. Но мы знаем, что он — часть системы. Или она — часть системы. Мы не знаем, кто именно, но они связаны.

Максим взял телефон, начал листать фотографии. Дмитрий тем временем продолжил:

— Мы сняли прослушку с его телефона — ноль. С её телефона — тоже ноль. Локации — ничего подозрительного. Дом, работа, кафе, спортзал. Ровный, предсказуемый график. Как будто их специально вывели на свет, чтобы мы смотрели на них, а не на того, кто за ними стоит.

Максим остановился на одной из фотографий. Приблизил, вгляделся. Потом медленно поднял голову.

— А это чё за барышня? — спросил Максим, приближая экран к лицу.

Дмитрий глянул поверх его плеча.

— А, это его пассия. Она постоянно с ним. Куда ни плюнь — везде вместе. Мы её тоже проверяли. Телефон — пустышка. Ничего полезного. В общем, не знаю. Видимо, она как-то связана с нашим организатором, которого мы ищем. Потому что очень много указывает на него, но что-то мне подсказывает, что не он.

Максим продолжал смотреть на экран. Приблизил изображение, вглядываясь в кольцо на безымянном пальце девушки. Потом отложил телефон, откинулся на спинку стула и посмотрел на Дмитрия долгим, тяжёлым взглядом.

— Смотри на кольцо, — сказал он. — Узнаёшь?

Дмитрий нахмурился.

— Ну кольцо так кольцо. И что?

Максим усмехнулся. Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и начал рассказывать — неторопливо, смакуя детали, как лектор, который читает лекцию о редком экспонате.

— В 2016 году в Париже ограбили Ким Кардашьян. Пятеро мужиков в масках ворвались в номер, связали её и потребовали кольцо. Кольцо с бриллиантом в 15 карат. От Lorraine Schwartz. Оно стоило около четырёх миллионов долларов. Грабителей поймали, но кольцо так и не нашли. Оно исчезло. Считается, что его переогранили, разобрали, продали по частям. Но оно до сих пор числится как пропавшее. И вот, — он постучал пальцем по экрану телефона, — оно у неё на пальце.

Дмитрий молчал. Смотрел то на телефон, то на Максима. Потом медленно покачал головой.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он взял стакан, одним глотком допил остатки текилы, поставил на стойку и наклонился вперёд.

— Смекаешь?

Дмитрий помолчал. Потом пожал плечами.

— Я не особо чувствую, к чему ты ведёшь. Но, видимо, к какому-то финалу своей мысли.

Максим усмехнулся — широко, почти по-детски.

— Чувствовать можно пальчик в попке, — сказал он. — А всё остальное, мой друг, мы осознаём.

Он понизил голос:

— Клещ сделает копию. Мы знаем граммовку — это главное. Она носит его каждый день. Если вес не совпадёт — она почувствует. Значит, делаем точную копию. А внутри — прослушка. Мы подменим кольцо на её пальце, и через несколько дней будем знать не только, где они, но и с кем они говорят, что планируют, о чём молчат. Телефоны нам не нужны.

Дмитрий молчал. Потом спросил:

— А если почувствует?

Максим усмехнулся.

— Значит, это фуфло. И это даже лучше. Вряд ли человек, который носит дерьмо на руки, имеет реальные деньги.

Максим проводил Дмитрия до двери, хлопнул его по плечу, коротко и по-свойски, и вернулся в зал.

— Да, говно вопрос, обращайся, — бросил он уже в закрывающуюся дверь.

Стекло мягко защёлкнулось, и в баре снова стало тихо. Только где-то за стойкой гудел холодильник, да вентиляция тянула свой ровный, монотонный шум.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и водил большим пальцем по стику. На экране — бесконечная серая пустошь, ржавый корабль на колёсах, который тащился куда-то вдаль, оставляя за собой тонкий след на высохшем дне океана. В игре не было ни слова. Только ветер, только скрип механизмов, только тишина, которая давила на уши тяжелее любого звука.

Он вкинул в рот третью таблетку. Не запил. Просто разжевал, поморщился от горечи и проглотил. Таблетки уже начали растекаться по крови, делая мир чуть более плотным, чуть более настоящим, чуть более его.

— Ну что, Лоун, — сказал он негромко, глядя на экран. — Опять ты по пустыне тащишься. Отца своего ищешь? Или просто забыла, зачем встала?

На экране девочка в длинном плаще забиралась на крышу своего Окомотива и смотрела вдаль. Ветер трепал её волосы. Где-то за горизонтом чернели силуэты затопленных городов.

Максим провёл пальцем по краю джойстика — по тому самому, что висел у него на коленях. Чёрный, матовый, с едва заметной текстурой, которая была почти незаметна, если не знать, куда смотреть. Он поднёс его к свету, повертел.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь к пустому залу, к игре, к самому себе, — ты бы могла чувствовать. Вот этот контроллер, — он постучал пальцем по корпусу, — мог бы определять, когда ты боишься. Когда твои ладони влажные. Когда сердце колотится. Понимаешь?

Он откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на экран, где девочка спускалась в трюм корабля.

— В 2013 году, в июле, Марк Черни — тот, кто делал PlayStation 4, — рассказал про прототип. С датчиками пота. Гальваническая реакция кожи. Детектор лжи, только в джойстике. Они думали, что это будет круто. Что игры смогут читать твои эмоции. Что разработчики придумают что-то невероятное.

Он засмеялся — коротко, сухо.

— Они пошли к разработчикам. И спросили: «А как бы вы это использовали?». Разработчики посмотрели на датчики, посмотрели на свои игры и сказали: «Нахуй это нужно». И отказались.

Он положил джойстик на колени и посмотрел на стену, где в ряд висели контроллеры. Около двадцати штук. Каждый — со своей историей, со своим смыслом, со своей смертью. Некоторые из них никогда не попали в продажу. Некоторые — исчезли навсегда.

— Вот этот, — сказал он, показывая пальцем на один из них, висевший чуть выше остальных, — этот мог бы тебя понять. Он бы знал, когда ты боишься. Когда ты злишься. Когда ты просто устала тащить этот корабль по пустыне.

На экране Лоун остановилась. Посмотрела на горизонт. За её спиной — ржавый Окомотив, который тащил её вперёд, хотя она сама уже не знала, зачем.

— FAR: Lone Sails, — сказал Максим, не отрываясь от экрана. — Две тысячи копий по всему миру. Я нашёл свою случайно. На «Авито», конечно. Парень продавал за тысячу рублей, даже не знал, что у него в руках. В игре нет ни слова. Вообще. Ты просто идёшь. Тащишь свой корабль. Смотришь на руины, на затопленные города, на пустые дома. И думаешь: а что здесь случилось?

Он замолчал. Взял со столика блистер, выдавил ещё одну таблетку, посмотрел на неё.

— Согласно артбуку, — сказал он тихо, — цивилизация погибла не из-за войны. Не из-за катастрофы. А потому что не смогла адаптироваться. «Неумолимые, подступающие перемены». Океаны высохли. Люди ушли. Остались только те, кто мог тащить свой корабль по дну.

Он закинул таблетку в рот. Разжевал. Проглотил.

— Ты тащишь свой корабль, Лоун. И я тащу свой. Только у тебя он — наследство отца. А у меня, — он оглянулся на пустой зал, на стойку, на ряды джойстиков, на игру на экране, — у меня его нет. Я сам его построил. Из того, что смог найти. Из того, что не сгорело.

На экране началась новая сцена. Лоун стояла на крыше корабля и смотрела на горизонт, где чернели силуэты затопленных городов. За её спиной — ржавый механизм, который тащил её вперёд. Ветер трепал её волосы. Где-то вдалеке, на самом краю экрана, виднелась точка — может быть, город, может быть, маяк, может быть, просто обман зрения.

Максим смотрел на экран. Потом медленно, очень медленно, опустил голову.

— Ну что, Лоун, — сказал он почти шёпотом. — Я тоже ищу отца. Только мой отец — это я сам. До того, как меня сломали. До того, как я начал глотать таблетки, чтобы слышать свои мысли.

Он поставил джойстик на колени, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. На экране Лоун продолжала свой путь — медленно, упрямо, через пустыню, которая когда-то была дном океана.

Трель телефона разорвала тишину игрового зала — та самая, знакомая до боли, восьмибитная мелодия из «Танчиков», которую в девяностые крутили на каждом втором «Денди». Максим дёрнулся, выныривая из пустыни FAR: Lone Sails, и потянулся к трубке. На экране высветилось: «Егор».

— Здорово, — сказал он, прижимая телефон к уху. — Как чё сам?

Голос Егора был ровным, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась та особая, сдержанная настороженность, которая всегда появлялась, когда дело касалось работы.

— Слушай, можешь подтянуться? Я тебе щас адрес скину. Дело есть. По нашей задачке.

Максим усмехнулся.

— Хорошо, скидывай.

Он положил трубку, глянул на экран — сообщение с адресом уже висело в мессенджере. Ресторан в центре. Дорогой. Не тот, куда ходят просто поесть.

Максим поднялся, поправил воротник футболки, бросил взгляд на спящий экран, где Лоун всё ещё стояла на своём корабле в пустыне. Нажал паузу. Вышел.

Порше стоял у входа — чёрный, карбоновый, с зеркальным кузовом, в котором отражались верхушки тополей и серое небо. Максим открыл дверь, плюхнулся в кожаное кресло, повернул ключ. Двигатель ожил мягко, без рыка — так просыпается зверь, который знает, что сегодня охота будет не за ним.