Проклятие Геры. Самосская война

— Победу под Троей ахейцы одержали благодаря Одиссею, а вовсе не Ахиллу, — шутливо парировал Перикл.

— Да. И каждая наша триера похожа на коня Одиссея, с воинами в деревянном чреве, — торжественно добавил Геннадий.

— Тогда и кони Самоса ещё на воле, — сказал Лакедемоний — негромко, но достаточно, чтобы все услышали. Казалось, что он вовсе не пил. — И как бы они ни стали конями Диомеда, пожирающими афинян.

— Мы поймаем этих коней и приведём в стойло, какими бы грозными они ни были, — сказал Перикл с торжествующим смехом.

— Стойлом ты называешь Морской союз, Перикл? — задумчиво спросил Лакедемоний. — Мне казалось, что мой отец и справедливый Аристид создавали его ради свободы эллинов.

Все притихли. Перикл выдержал короткую паузу, спокойно и внешне дружелюбно посмотрел в синие глаза Лакедемония.

— Только демократия даёт свободу эллинам. Всем, а не только потомкам героических предков, — сказал он наконец, как можно дружелюбнее.

— Все полисы живут по своим законам, данным им от предков, — ответил Лакедемоний с достоинством. — Чужие законы, какими бы хорошими они ни были, не приживутся, если насаждать их силой. Демократия должна быть добровольной.

— Твой отец, Кимон, никогда не забывал об интересах родного полиса и проводил решения народного собрания, хотя и был аристократом, — сказал Перикл с упрёком старшего наставника. — Ты должен чтить его поступки во благо родины. Они должны быть для тебя примером.

— Я с десяти лет не видел его и знаю о нём лишь то, что мне рассказывала тётка, — в голосе Лакедемония зазвучали гневные нотки. Я вспомнил, как он встретил меня на триере. — Отец, спасая Элладу, не раз приносил величайшие победы на алтарь Афины. А что получил в награду от народного собрания? Изгнание? И управлял этим собранием, как пастух стадом, ты, Перикл.

— Поклонники враждебной нам Спарты всегда были чужды простому народу, — Перикл вернул своему голосу жёсткий лидерский тон, выработанный годами политической борьбы. — Не в этом ли истинная причина его решения?

— Я не знал более преданного гражданина Афин, чем Кимон, — неожиданно вступил в разговор Софокл. — Простой народ почитал его как героя, гонителя варваров. Он мог бы стать тираном в своё время, но это было бы противно его сути.

В серьёзных глазах Софокла уже не было и капли хмельного веселья.

— Кимон всегда считал, что нет ничего сильнее воли свободных людей. Хотя был аристократом до мозга костей — он любил народ и даже убрал ограды своих садов ради бедняков-фетов.

— Не оттого ли ты, Софокл, так боготворишь Кимона, что в своё время он поддержал деньгами постановку твоей первой трагедии? — ответил Перикл тихо, повернувшись к нему. — У тебя к нему свой личный долг, и он не имеет отношения к Афинскому полису.

Затем он обвёл взглядом присутствующих. Я с детства знал эту паузу — она означала, что сейчас скажет главное.

— Спарта давно перестала быть союзником Афин. Теперь их союзник — наш вечный соперник Коринф. Именно от их союза исходит главная угроза нашему благополучию.

Речь его была чёткой и ясной, как на Пниксе.

— Они поддерживают власть меньшинства богатых граждан в полисах Эллады, мы — власть большинства. Мы на войне с олигархами Самоса, которые, к тому же, заигрывают с персами. Давайте не будем спорить на радость нашим недругам. Ведь мы защищаем здесь Афины и Морской союз.

— Но разве возможность отстоять своё мнение в диалоге не есть одна из основ строя, который мы здесь защищаем? — задумчиво произнёс Софокл.

В этот момент за стенами шатра послышались звуки тревоги. Все, кто был в шатре, не мешкая, выскочили наружу. Подбежал крепкий коренастый мужчина во льняном доспехе. Я видел его и раньше рядом с Периклом — звали его Клеарх. Он был помощником стратега и, как выяснилось впоследствии, тихим исполнителем его спорных решений.

— Стратег, поспеши, — коротко и чётко, без церемоний, обратился Клеарх к Периклу. — Возле большого мола на наш заслон напал самосский флот.

Участники пиршества поспешили к своим кораблям, выгоняя из головы остатки дара Диониса.

* * *

Ночью афинский флот отбил безумную, как нам тогда казалось, вылазку самосцев. Десять их кораблей афинские триеры заслона повредили и вынудили вернуться в гавань под защиту лучников. Но пять самосских кораблей сумели вырваться и уйти на восток, оставив преследовавшим их афинянам четырёх моряков, упавших за борт после резкого манёвра.

После этой небольшой победы перед палаткой Перикла собралась большая толпа из незанятых в караулах воинов. В центре гудящей толпы, в дрожащем свете факелов, стояли четверо пленников, выловленных из воды. Они ёжились и прижимались друг к другу — то ли от холода, то ли от близкого вида направленных на них наконечников копий. Вода стекала по их отрешённым лицам, отражая костры стоянки. Они не просили пощады. Ни один из них не выказывал страха или покорности. Их молчание злило наших воинов больше, чем крики гнева или отчаяния. К тому же богатые морские доспехи выдавали во взятых в плен людях высокого сословия. А один из пленников, судя по пёстрой одежде, вообще был персом.

Перикл подошёл к ним и внимательно их осмотрел. Остановившись напротив пленника в иноземном платье, спросил его по-персидски:

— Кто ты и как оказался среди наших врагов?

Перс ответил на хорошем ионийском — без вызова, но с достоинством:

— Меня зовут Гигес. Я лидиец. Слуга Писсуфна, сатрапа Сард. На Самосе я гость. Но я не враг афинянам. Между Царём царей и эллинами мир. Отпустите меня.

По едва заметному кивку Перикла Клеарх сильно ударил лидийца в спину древком копья:

— Варвар, мы можем отпустить тебя там, где выловили. Ведь Посейдон может разгневаться на то, что мы забрали его дар, а нам ещё возвращаться домой.

Толпа вокруг одобрительно захохотала.

— Расходитесь, чего вы тут собрались! — громко крикнул Клеарх.

Воины, ворча, нехотя стали покидать площадку, разбредаясь к своим кострам и палаткам.

Гигес распрямился после удара, чуть морщась от боли, и сказал тихо по-персидски:

— Если мудрый Ормузд решит меня утопить, я утону и в ручье.

— Возможно, это злой Ариман вытащил тебя из воды, — тоже по-персидски, снисходительно улыбнувшись, сказал Перикл. И добавил по-гречески: — Ты ещё пожалеешь, что не утонул... Ведите его в шатёр.

Когда Гигеса заводили в шатёр, я услышал, как Перикл негромко сказал Клеарху:

— Вытяни всё из самосцев.

Я тихонько зашёл в шатёр — стоял у самого входа. Охранники пропустили меня вместе с триерархами, свободными от службы: видели меня на пирушке.

В шатре было тесно. Рабы стратегов уже успели убрать остатки симпосиума и долили масло в лампады. Мы обступили полукольцом Перикла и пленника. Перикл сел на своё ложе, поднял руку и обвёл взглядом присутствующих, дожидаясь тишины. Затем по-гречески обратился к стоящему перед ним связанному лидийцу:

— Уже десять лет договору с царём, и мы честно соблюдаем его, сдерживая горячие головы. Царь царей Артаксеркс — мудрый правитель и не очень любит воевать без нужды... Но, может быть, его шурин Писсуфн, твой господин, взбунтовался и идёт против царских договоров? Говори, Гигес, какое у тебя задание на Самосе. Скажешь правду — отвезу в Милет и даже дам золото. Солжёшь — вернёшься в море. А чтобы решение Ормузда было продуманным и правильным, велю не давать тебе уйти на дно слишком быстро.

Гигес ответил на угрозу спокойно:

— Я ни в чём не виновен, стратег. Я лишь глаза и уши Писсуфна. А самосцы, с которыми вы меня схватили, пообещали доставить меня до Лидии.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— А насчёт помыслов моего господина скажу так. Я не маг и не читаю мыслей великих этого мира. Знаю только, что Писсуфн был против мира с эллинами. В бою с Кимоном погиб его брат. Он ищет любую возможность отомстить грекам, и особенно афинянам. Кое-кто из нынешних правителей Самоса обещал ему, что остров присягнёт Царю, если тот поможет разбить афинян.

Триерархи, услышав это, загудели.

— Но Писсуфн чтит волю Артаксеркса и не захочет начинать войну без указа Царя царей.

Посмотрев Периклу в глаза, Гигес продолжил по-персидски — очень тихо, так что нам, стоявшим поодаль, пришлось прислушиваться. Я учил этот язык с педагогом и теперь напряжённо ловил смысл между полузабытыми словами.

— Писсуфн богат. Он заплатит тебе откупные за Самос и покроет твои расходы на этот поход. Ты вернёшься в Афины с крупной добычей, как победитель.

Гигес настороженно оглянулся.

— Моя жизнь немного стоит. Но если ты решишь прекратить войну, я сообщу Писсуфну об этом мудром решении и передам твои условия.

— Нет, — после короткой паузы по-гречески ответил Перикл. — Я не сошёл с ума заключать сделку с Цербером. Не верю ни тебе, ни твоему господину. Если мы закончим войну сейчас, то навсегда потеряем восток Эгейского моря.

Гигес гордо выпрямился, словно оскорбившись.

— Что же... Не хотел этого говорить — ты мог принять это за угрозу. Но, видимо, деваться некуда. Ведь как ещё мне заслужить твоё доверие? Писсуфн нанял финикийский флот и идёт на Милет. А после пойдёт на Самос.

Перикл на миг нахмурился и, ухмыльнувшись, сказал небрежным тоном:

— И сколько же он приведёт? Только не лги, варвар.

— Много, стратег. Не меньше сотни финикийских боевых кораблей. Флот должен быть уже у Карии. У вас немного времени.

Перикл задумался на мгновение, затем встал, подошёл к Гигесу вплотную и спросил, глядя ему в глаза:

— Почему же я должен верить тебе, варвар?

— Можешь не верить, — Гигес не отвёл глаз. — Но стратег Самоса Стасагор уже плывёт к Писсуфну. После того как он сообщит о сохранившемся боевом флоте Самоса и назовёт количество ваших кораблей, он убедит Писсуфна, что удача на их стороне. Прислушайся к моим словам. Писсуфн изнежен и побаивается войны с эллинами. Но возвращение Самоса Царю царей очень благотворно повлияет на его значимость при дворе. Он опытный правитель — поймёт выгоду сделки, заплатит Афинам и забудет обиды.

По кивку Перикла Гигеса повели из шатра. Готов поклясться, что я увидел лёгкую ухмылку на его лице, когда его проводили мимо. Уже на выходе он крикнул через плечо:

— Подумайте над моим предложением, афиняне. Ещё не поздно.

Перикл тревожно оглядел присутствующих и сразу встретился с пылающим взглядом Лакедемония:

— Отдать города варвару — значит продать эллинов в рабство. За их свободу пролито немало крови афинян.

Триерархи загудели. Один из них — заслуженный и уже пожилой Аполлоний — поднял руку, призывая прислушаться к осторожности:

— Стратеги, будьте внимательны. Этот варвар может врать и готовить нам ловушку. Мы уйдём искать флот, которого может и не быть, а самосцы выиграют время, подготовятся к осаде и заключат союз со спартанцами или персами.

— Пока мы будем гадать под стенами Самоса, персы покорят союзный нам Милет, — горячо ответил ему Софокл. — И какой будет смысл в нашей победе после этого?

Дебаты длились всю ночь. Во время них Клеарх сообщил Периклу, что пленных самосцев, выловленных вместе с Гигесом, допрашивали и пытали поодиночке — но каждый из них говорил одно и то же: самосский стратег Стасагор прорвался навстречу финикийскому флоту.

На утро стратеги вынесли решение: осада продолжится под руководством Софокла, флот разделится. Перикл с частью кораблей пойдёт навстречу финикийцам. В Афины отправят гонца за подкреплением.