Угнать коня

Ева Вивер

Угнать коня

Глава 1

- А ну вертайсь, шельма, едрить твою растудыть!

Завопил пузатый Кузьма Степаныч едва из портков не выпрыгивая. Уж что-что, а голос у него был богатырский, даром только росточек не боле чем у ерпыля1. Старухи в деревне шутили, мол, в корень пошёл, а деды в ответку посмеивались, дескать на Кузьме красота сил набиралась да после вся дочке осталась, и дескать всё то злым бабам на зло, чтоб хоть единому мужику с женой повезло.

- Вернусь, как же, - думал добрый молодец, да в один прыжок перемахнул кусты смородины, что невесть каким образом в яблоневом саду разрослись - К тебе нынче вернись, а опосля на суку вертись. Ирод мордатый!

- Вертайсь, шлында2костлявая!

А он еще через куст сиганул да ухмыльнулся довольно. Хорошо всё ж, что с такими ногами Кузьма не то, что догнать, из дому выйти не успеет покуда Федька с глаз не скроется.

- Вот так, глядишь, и невесту себе умыкну, покуда папаша три ступени одолеет, - радовался Федька...

Только больно уж рано радовался, Кузьма то сам едва ногами шевелил, а на такой случАй того держал, кто едва не быстрее самого быстрого скакуна будет.

- Ату его, детки!

- Ой!

Тут уж Федькина радость поубавилась. Теперь бежать в два раза шибче придётся, чтоб значит и ноги унести и животом не поплатиться, собаки-то у папаши не абы какие были - заморские, шерстистые, с длинными лапами, с ушами висячими навроде заячьих, да почитай полтора аршина в холке. А зубы у них... Что тот частокол, в котором Федька со вчера два гвоздя выдрал, дабы в сад тайком пробраться. И пробрался ведь! Эх, ещё б выбраться...

И до частокола всего ничего осталось, три куста перепрыгнуть, да морковную грядку перебежать, и собакам до него уж рукой подать. Шустрые, паскуды. Раза в два быстрее Федьки бегут. Оно и верно, лап то у них по четыре на морду будет, а у Федьки всего ничего две на лицо, да две руки на ухи, дабы шапка не спадала - вдруг-таки убежит? Коли так, так шапку при себе оставить надобно. В саду то запах его быстро развеется, глядишь через седмицу шельмы шерстистые его и не вспомнят, а вот ежели шапка у них останется... Нет, того допустить никак нельзя. И Федька припустил еще быстрее, словно кипящим маслом ошпаренный.

- Не убежишь, шлында пузатая! Нынче же поросям скормлю!

- То костлявая, то пузатая... Ты б хоть определился бы!

Кричать в ответ Федьке было и трудно, и больно, и надобно. Гордость его мужскую папаша задел. Нашел бродягу и тунеядца! И как только у него язык в роте повернулся так брехать?

- А то уж детки мои сами поглядят, на рагу тебя покромсать, иль на суп оставить. Ату его, мои крошки!

Приближалися крошки быстрёхонько, точно и не бежали вовсе, а над землёю летели. Кажись и лапы земли не касалися. А уж страшны то как! Каждая крошечная лапка размером с ту самую Федькину руку, что уже с трудом держала шапку, пасть огромная аки у заморского крокодила, а зубы и вовсе разве что с охотничьим капканом сравнимы. Сталь, не иначе! В этом Федька не сомневался, ему Архип рассказывал, а тому Фрол сказывал как сам слыхал как про то Матвей читал, в общем, сталь и есть.

До частокола шагов семь при его беге, а псы уж и в спину дышат, недалече от шеи зубами клацают, в прыжке вцепиться хотят да наземь повалить.

- Пропал, - подумал Федька, силясь еще хоть на малую малость скорости прибавить, - как пить дать пропал. Я ж этим крошкам что каши плошка, порвут на части, да так не жуя и заглотят. Ох выручай, батюшка, помогай матушка!

Федька то сиротой был, отец охотник перед самым его рождением пошёл с братьями шатуна стрелять да так и не вернулся, а мать родов не перенесла, три дня отмучилась и на четвертый схоронили. Да только видать с того света они сына выручали: то мальцом из реки чужими руками вызволяли, то с горы чудом невредимым скатывали, то из-под копыт барского коня вытягивали, а то и от зверей диких спасали. Словом, как бы Федька ни чудил, а всегда сухим из воды выходил. Вот и на сей раз выручили, когда до беды и полшага не осталось, на морковной грядке заяц появился. Глаза что плошки, уши торчком, увидал собак, скакнул бочком и припустил вдоль частокола! И собаки, знамо дело, за ним. А там и Федька до лаза своего добежал, наружу вылез да колья камнем придавил. Вдруг псы хозяйские подвох почуют да снова за ним вернуться?

- Ну чаво, сговорились?

Архип, высунул лохматую голову из овражка, то и дело боязливо оглядываясь.

- Сговоришься тут, когда этот... Да не боись ты, вылезай ужо, собаки папашины за зайцем убёгли, им теперь до нас дела нет.

- Удивил коня кобылой. Знамо дело убёгли, не за тем же я косого через частокол перекинул, чтоб свой ужин на волю выпустить, а за тем чтоб твой живот уберечь.

Вылез Архип из овражка, стал посередь дороги, и ну ветки из вихров вытягивать. Не то сам понатыкал, не то по сухим кустам кубарем катался, пока зайца из силков вынимал. А Федька одно то на друга, то на частокол зыркнет, то на друга, то на частокол.

- И как, уберёг?

- А то сам не увидал. Знамо дело уберёг. Сызнова.

- Сызнова, говоришь... А чем я теперь этот живот набить должен, когда еда наша тю-тю? Патлами твоими пшеничными, заместо лепешек?

- Не пыхти, скапыжник3, не стар еще щёки раздувать. Да и нам не впервой без мясца трапезничать. К тому ж я об том уже покумекал, в овражке крапива молодая, дома Рябушка небось яичко снесла, мукички добавим, блинцов крапивяных состряпаем. Не пропадём! Ты лучше вон чего скажи, как невесту сговаривать будешь, когда нынче за частокол лазать боязно?

- Как да как... Раскакался. Тут, Архипка, не каком, тут хитростью брать надобно. А чтоб хитрость ту придумать, нужно нам с тобой по деревне пройтись, да сплетни послушать, авось кто что дельное и выдаст!

Ерпыль – малорослый (уст.)

Шлында – бродяга, тунеядец (уст.)

Скапыжник – сварливый, вздорный (уст)

Глава 2

Сказано - сделано. Пошли на другой день Архипка да Федька по деревне. К кузнецу Федька гнутые гвозди принес, выровнять, говорит, надобно, а там и за Кузьму Степаныча поспрашал, что, мол, о нем люди сказывают, да как он дочку замуж выдавать думает, ежели сам ее со двора выпускать перестал, а сватов так и вовсе псинами заморскими стращает.

К мельнику Архипка куль гороха потащил, какая никакая, а всё ж мука будет, да тож про Кузьму беседу завёл. К одному только пастуху не ходили, да и что к нему ноги стаптывать, когда пастухом нынче в деревне Фрол был, их младшенький, чудной да белёсый, точно седым родился. Так-то они и не родня вовсе, а всё ж как братья, одним домом жили. Рыжий курчавый Федька у них за старшего был. Дядья его в своём дому до шести вёсен привечали, а после в отчий дом одного спровадили. Иди, говорили, в своем дому и тесные стены в плечах не жмут, а в чужом, мол, сам понимаешь. А Федька и понимал. Нет им нужды чужой рот кормить, да за чужой избой приглядывать, а так у нее вроде и хозяин есть.

Хозяйство он к той поре вести научился, мог и скотину покормить, и в поле похозяйничать, и с печью управиться, вот и зажил один одинёшенек. Соседи когда-никогда хлебом угощали, потрошками делились, да молока для мальца не жалели, но и Федька в долгу не оставался, всем какую никакую помощь оказывал. Кому двор подметет, кому дров принесёт, за всё что по силам брался. Вот и заезжему купцу пройдохе взялся помогать, тяжёлые бочки с капустой из хромой телеги в целую перекатывать.

- И куда только дурень восемь бочек капусты повез? Кто ее купит? - Удивлялись в деревне.

А Федька не удивлялся, работал молчки, за что аж две серебрушки получил, да попутно приметил кое-что - в одной бочке будто мычал кто.

День уж к ночи клонился, купец у мельника на ночлег остановился, а Федька к бочкам! Стукнул в одну - тишина, в другую - тож ничего, а в третьей вродь зашевелилось что-то. Ну Федька ее и открыл. А там, среди капустных голов человечья лежит глазами лупает. Смекнул Федька что дело не чисто, вытянул мальца из бочки, сам ее как мог обратно закупорил, да вместе с мальцом к лесу припустил. А уж когда оба они в речке обмылись, портки сполоснули да до дому добрались, спросил:

- Тебя как звать то?

- Архип.

После уж Архип Фрола притащил. Зимой дело было. Федьке сказал, мол, у цыган украл, но кто ж ему поверит? Где это видано, чтоб у них детей крали? Да и откуда у них такой белёсый. Небось и его в капусте нашел. Словом, пришли они с разных краёв, да стали друг другу роднее братьёв, каждый друг за друга горой, вместе в праздник, вместе в бой. Вот и сейчас, покуда Федька с Архипом по деревне слоняются, Фрол один за всех на лугах отдувается. Коровы то чай сами себя не выпасут, и коза сама себя не купит, на нее еще заработать надобно.

За день пастуху со всей деревушки платили одну полушку да молока со двора по чашке. Деньгу то Фрол в схрон прибирал, а молоко с братьями названными распивал, на масло, жаль, не хватало, вот и решили хоть козу купить чтоб со своим маслом жить.

К вечеру, как повелось, все трое за столом собрались. Архип после всего успел на реку сбегать, сети проверить, улов перебрать, пару судаков побольше сушить повесил, жереха в чан засолил, на окушках ухи наварил, да сазана запёк. Щедрый стол вышел. Федька тож задаром время не расплескивал, успел и по деревне пройтись и дров на два двора натаскать, себе да старой бабке Авдотье, зима то она для всех холодна, не разбирает где мужик где баба, в каждый дом с морозом зайдет, да коли нет огня... В общем, помог старой, да и от нее сплетен наслушался.

Оказалось, Кузьма Степаныч в деревне человек пришлый, в аккурат в ту пору появился, когда Федька на свет народился, и пришел не откуда-нибудь, а из самой столицы! Правда доказательств тому не мог предоставить, оттого его первое время брехуном называли, а после перестали и не от того что умаялись, а от того что мельник старый видал, как ночами к Кузьме цыган шастает, за руку берет, братом зовет. Цыган в деревне боялись, говорили мол, взгляд у них дурной, оттого-то и с Кузьмой Степанычем любезнее стали. Всё это Федька за столом и рассказал с рожей счастливой, да только братья его счастья не разделили.

- И что с того, что старый ерпыль цыган? Живёт то по совести, местных не обманывает, да и Златка его с протянутой рукой по деревне не расхаживает, на скотину проклятий не насылает.

Архип сунул в рот рыбий хвост и довольно захрустел зажареным плёсом ожидая ответа. А Фрол добавил:

- Да и табор к Кузьме в гости не наведывается, почитай всю нашу жизнь бирюком живет, кровинушку свою оберегает. И как только ты ее разглядеть исхитрился?

- Мал еще, про такие хитрости выспрашивать. А что до табора, так тут в том и дело, что из табора то он видать сам ушел и назад не сунется, гордость не дозволит, свой табор он не собрал, а жениха цыганской дочке только из своего табора брать надобно!

- И где ж он его возьмет, коли у него табора нету?

- А где давеча не было, там нынче будет. Сам к нему в табор пойду! Было их в ихнем таборе двое, станет трое. А там и детишек нарожаем...

- Как это? - еще б самую малость и Архип плёсом бы подавился.

- Сказывал же тебе, хитростью. Коня я, брат, украду. Конокрада с хорошим конем любой табор примет, а там уж частным пирком...

Тут вновь не дал Фрол Федьке договорить, свое слово вставил:

- Там тебе, брат, не обженят, а попервой ухо отрежут, следом плетьми высекут, а после и вовсе в острог отправят.

- Так то ежели поймают!

- А как тебя не поймают, когда тебя здесь каждый комар по шагам узнаёт, да каждый хряк за руку здоровкается?

- А мы с тобой, Архипка, в соседней деревне шкодить станем. Там меня не то что комар, там меня вовсе никто в глаза не видывал. И сколько бы Фрол не силился старшего вразумить, да все без толку, сговорились они с Архипкой на утро в соседнюю деревню идти.

Глава 3

На заре, чуть только солнышко проснулось, засобирались братья в путь. Фрол прихватил рожок березовый, узелок с лепешками да простоквашей, на выпас собрался, а Федька с Архипкой налегке пошли. Путь до соседней деревни и не долог и не близок, а в лесу в эту пору съестного пруд пруди, где ягодой полакомятся, где травами да кореньями, а где и дичью разживутся, им не привыкать. Глядишь еще лесных гостинцев в деревню прихватят, на хлеб сменяют.

Присели, как водится, на дорожку, порогу поклонились и к тропе мовчки двинулись.

Первым Федька заговорил.

- Ну что, братушки, есть у меня два денечка, не более, день туда да день назад, а после дома быть должон, придет пора капусту поливать да морковку окучивать, кроме нас того никто не сделает.

- Да и у меня дел делать не переделать, скоро уж погреб подчищать, к урожаю готовить, а там и ягоды мочить, в меду уваривать, словом и мне два денечка погулять можно.

- А у меня к первому мёду на козу денежка соберется, а там и на козлят складывать стану, мне свою полушку терять никак нельзя. Да и коровы...

- Сами себя не выпасут. - Разом подхватили братья, да расцеловавшись в стороны разошлись, двое в лес, один в деревню.

По утру в лесу зябко бывало, покуда солнышко землю не прогреет, но Федька с Архипкой того и не замечали, сызмальства приучены до зимы в холодной реке купаться, зимой снегом обтираться, им утренняя прохлада только награда. А тут еще готовик1спеет, синий бок под листвою греет, чем не лесной подарочек? Собрали добры молодцы по полному туесу спелой ягоды и дальше двинулись.

- А ты видал, Федька, как девки перед лесом юбку на узел завязывали?

- Больно надо мне за чужими девками подглядывать. Я б на свою поглядел... - Вздохнул Федька, да очи ясные суженной своей припомнил. - А на кой они его вяжут, не сказывали?

- Отчего же, сказывали. Сказывают, это чтоб леший случаем не встретился да глубже в лес не уволок. И я тут вот об чём помыслил, может и нам, того, рубахи на узел завязать, а то вдруг чего...

- Чего эт чего?

- Ну, в лес утащит.

Архип не столь нечисти боялся, сколь из деревни уходить не желал. Здесь он вырос, какой-никакой семьей обзавёлся, от людей зла не видывал, а там... Где-то там его в бочку с капустой сунули, и небось ни забавы ради, небось, кабы не Федька, с той бы капустой на щи порубили.

- Не боись, брат, леший нечисть добрая, к девкам так, к мужикам иначе, но коли лесу вреда не делать и лесовик не обидит, а там глядишь и места охотные подскажет, где грибов больше да где ягода слаще.

- Чего ж тогда его девки боятся?

- От того что счастья своего не понимают, замуж за лешего не хотят.

Так за беседою и добрались Федька с Архипкой до деревни. Деревенские, тутошние, промеж собой ее ласково звали Ладной, али Ладовкой, в Федькиной деревне Неладухой прозвали, а про то как она в городских документах числится и не ведал никто, разве что писари городские, да кому ж они тут скажут.

Стояла Ладовка вроде как на пригорке, ежели из лесу смотреть, а кругом её ров широкий, речною водою наполненный. Дед Горан сказывал, что ров этот в те года копали, когда Ладовка и их Миловка ещё одной малой деревней были, да часто к ним вражины набегали, коз да коней уводили, поля топтали, девок портили. Вот и решил их голова оборону ставить, ров вырыли, частокол воткнули, на колья черепа козьи нацепили для острастки, да дозорных назначили, чтоб значит они мужиков подымали, когда вражина близко подходит. Да только с той поры много чего случилось, врагов царские войска прочь погнали, ров раки да рыбёхи малые домом облюбовали, частокол изгнил, а деревня разрослась да на две разъехалась. А после через ров мосток вырос, дабы в лес сподручнее выходить да торговцев встречать.

Торговать Федьке с Архипкой так то и нечем было, только и удалось что готовик собрать да трав нарезать. Такое добро любой девке собрать по силам, а пришлому только на харч менять остается. Вот и пошли братьЯ по дворам, один с травой другой с ягодой. Идут, порогам кланяются, а самый высматривают - нет ли где жеребца получше, да только одни кобылицы с жеребчиками попадаются, да в одном дворе Архип коз приметил, с козлятами. Глядишь, после Фрол и сговорит продать одну дойную, с рогами побольше. Помнится Анисия хвастала, что ее рогатые козы побольше Стасиной коровы молока дают, оттого что у них рога в небо тычутся, так Анисьиным козам до этой еще вона сколько рога растить. А Фролу всё одно откель козу гнать, была б дуда, хлеб да вода.

А еще в том дворе малец бегал голозадый, палкой кур гонял. Так Архип раздобыл из торбы веревочку, лыка самую малость, смастерил из того лыка пичугу малую, да за веревочку на край палки повесил. Малец рад чуть не до одури, на лавку лезет, палкой машет, "Йетит!" кричит. Так и вышло что и малец счастлив, и мамка довольна, и куры целы, а Архипу благодарность великая, да пирога шмат, со шкварками.

День уж к вечеру клонился, когда мужики с полей вертаться стали. В Ладовке ведь как жили - всей деревней хлеб растили, всей убирали, в общем амбаре хранили, да после мельник раздавал кому сколько надобно, а сколько-то на посев оставлял. Не то что в Миловке, где каждый за свой кусок поля в ответе.

Впереди всех голова шел с гнедым жеребцом, старый конь едва ноги волочил от устали да всё ж силился виду не показать что едва жив от такой работы. Много на него голова взвалил, еще и в телегу впряг. Следком два жеребчика помоложе шли, черный да пегий, глупые еще, плохо объезженные. А почитай когда все уж мимо прошли, вдалеке туча пыльная вздыбилась, гул поднялся, словно сызнова вороги набег учинили, и конь заржал, да так радостно, что и Федька с Архипкой его радость разделили.

- Вот он! - Растянул рот в улыбке Федька.

- Красавец-то какой! - вторил другу Архипка.

- За такого красавца меня Кузьма не то что в табор возьмет, бароном означит!

Тут Архипка с лица сошёл.

- Так ты его чтоль решил того... Из родного дома умыкнуть?

- А кого ж ещё? Не кобылу ж хромую. С кобылой меня Кузьма и близко к дочке не подпустит, мало того, глядишь ещё и собакам скормит. А с таким красавцем... Да и что коню дом? Был бы сарай теплый, сенца побольше, овса вдоволь да водицы б свежей наливали, вот и будет ему счастливая жизнь.

- А ежели у него того, кобыла с жеребчиком?

Тут уж Федька не ответил. Не от того, что сказать нечего, а от того, что вперед убёг, чтоб за конем следить было сподручнее.

Молодой коняка, сильный, почитай богатырский. Грива у него злотая, холёная, уши торчком, копыта крепкие, что кузнецкий молот, шкура белая в рыжих яблоках, на такого глядеть не переглядеть, все одно наглядеться не сможешь. А верхом на том коне малец беззубый. Свистит соловьиным посвистом, патлы черные на ветру пляски пляшут, а на роже пятна аки на конском крупе, не поймешь кто об кого обтёрся, малец об коня, али конь об мальца.

- Радим! - Окликнул мальца голова, едва конь до телеги доскакал. - Скачи домой, да отцу передай, мол дядька Олег велел с утра Буяна в стойле оставить.

- Как так то, дядь? За шо? - малец с лица спал, да слезу пустил. А ить не так мал как попервОй чудится, почитай семь вёсен прожил.

- За то что дури у вас на двоих вдвое больше нежели у тебя одного, не столь работаете, сколь хлеба топчите. Да и работёнка у тебя нынче иная будет, свеклу проредить надобно, дабы росла крупнее, а ту что выдергаешь на телегу сложить, апосля в каждом дому свекла печеная да ботвинник будут.

- Знать я на цельный день кормильцем стану?

- Так.

Тут уж к мальцу улыбка шальная возвернулася, яблочки румянцем заиграли.

- Передам, дядька Олег!

Подпихнул он коня в бока голыми пятками, дернул за гриву да и прочь ускакал, в аккурат к мельничному дому. Фрол про то точно знал, первым делом в том дому побывал, да добычу свою на хлеб выменял, а попутно и стойла крытые углядел в аккурат позади мельницы. Хорошо если Буяна в тех стойлах на ночь закроют, оттуда коня увести что крошки смести - легко да просто.

Готовик - жимолость (устар.)

Глава 4

Как по дороге братья сговаривались, так и сделали. Архип из-за пазухи свирельку добыл, наигрывать принялся, Федька шапку с бубенцами нацепил, песню затянул да так вдвоем к лесу и двинулись. Но не туда откель пришли, а вовсе уж в другую сторону, туда где через болото брод узенький, а за тем бродом в другую деревню дорога, в Ухарево. Народ там чудной жил, кажись даже нелюдимый, коли не присматриваться, а как разглядишь их душу широкую... У них что ни день, то праздник. К вечерней заре почитай всей деревней выходили хороводы водить, песни душевные распевать да сказки сказывать. И хоть была у них своих сказителей тьма тьмущая, а чужим сказкам завсегда радым рады бывали, потому в Ухарево частенько скоморохи наведывались, и никто из соседей тому не дивился.

Вот только Федька с Архипкой в Ухарево плестись и вовсе не думали. Зашли в лесок чуть глубже да после кругом, кругом, так сызнова к Ладовке и возвернулись. А как ночь наземь опустилася, леса да деревни тьмой объяла, пошёл Федька коня красть. Сам пошёл. Архипке ж совсем легкое дело досталося - сперва у рва под кустом друга с добычей поджидать, а после за конем следы заметать, чтоб не нашли значит.

Уж чего чего, а затаиться Архипка с малочку ладно умел, сперва от купцов пришлых прятался, потом от мальчишек деревенских, а после и от девок некрасок. Липли к нему, аки мухи к меду, да по сердцу не приходились. Толи дело та, с козами, и собой хороша и пироги ладные печёт, и куры у ней толстые, сразу видать хороша хозяйка, да не иначе мужняя, вона какой платок на голову нацепила с красной вышивкой, и малец подле бегает, мамкой кличет.

Эх, было б счастье близёхонько, когда б грезилось низёхонько, а как грёзы высоко, так и счастье далеко. Да только не хотели братья малого, всё им лучшего подавай. Федьке Златку Кузьмову, Архипке девку ладную хозяйку справную, и только Фролу козу да крышу в грозу.

Ночь уж и вовсе расхозяйничалась, звездами заискрилась, лунным оком прищурилась, когда Федька неслышно к стойлу прокрался. (То ему от отца в наследство досталося, хороший охотник был, жаль сына мастерству не обучил). Широкое стойло, добротное, не такое как у других лошадей, в яслях сенца душистого вдоволь, подле долбленое корыто с водою, чугунок широкий с овсом чистым, а посреди, на сухой соломе лежит конь богатырский, золотою гривой в лунном сияньи поблёскивает.

Глянул на него Федька, задумался - как коня красть? На горбу такую скотину не унесешь, на лежачем не ускачешь, а коли разбудить как себя покажет? Ну да затоптать не должон, конь-то не боевой, вона какой наездник у него несурьёзный, с эдаким наездником к такой скотине смело подходить надобно, не иначе норов у него кроткий да мягкий, как у девки на выданье, знать противиться не станет, добром пойдёт.

Подкрался Федька к коню поближе, а тот и ухом не ведёт, лежит себе похрапывает да кажись улыбается.

- Добрая ты скотина, приветливая, - прошептал Федька, да коня по загривку огладил, - ну хорош вылёживать, погостил в тепле да уюте, пора и честь знать. Подымайся, коняга!

Тут уж златогривый глазок поднял, будто только ото сна пробудился, на Федьку зыркнул да сызнова и заплющил.

- Чего эт ты? Не иначе захворал? А ну вставай, говорю!

Испужался было Федька что конь хворым окажется, да вспомнил как он давеча резво с полей скакал, как очи огнем горели, как копыта пыль подымали, как на дыбы вставал да голос подавал. Не может быть такой конь хворым, коли хитрость не хвороба. Да только может ли конь хитрить? Подумал так Федька, да сам на хитрость пошёл. Слыхал он от дядьёв, что от сладкой морковки ни один конь не откажется, оттого и надрал ее целый пучок на хозяйской грядке да в за пазуху и спрятал.

- Не желаешь значит. А ежели я тебя вкусненьким приманю?

Сказывал так, достал парочку, да и сам морковкой захрустел, чтоб значит дух морковный в стойле то появился. ПопервОй его гнедая кобылка почуяла, заволновалась, на месте затопала. После жеребчик ее нос к Федьке потянул, а конь хоть бы что - лежит, сопит да улыбается улыбкой конячею.

Обошел тогда Федька коня, да к самой морде наклонился. Трясет морковкой перед носом, губу ботвой щекочет:

- Давай ужо, кусай, конь богатырский, небось не каждый день тебя сладеньким потчуют, так хош я побалую.

Фыркнул конь вроде и недовольно, а сам губы вытянул, ухватил лакомство, да и на ноги поднялся.

- Вот, то-то жа, а то лежит как горох в поле! Так ведь все вкусное пролежишь. А у меня, ты глянь, еще припрятано...

Полез было Федька запузуху, да конь быстрее оказался, ухватил его за грудки зубами, поднял над землей и ну скакать вкруг стойлов! Земля из-под копыт клочьями вырывается, у Федьми из-за пазухи морковка высыпается, конь фырчит, Федька молчит, да про себя богу молится чтоб только жив остался, у коня под копытами не оказался.

Пробежал конь сколько-то кругов, зыркнул на свою ношу, да и бросил от себя подальше. Кажись, будь его воля, еще б и копытом наподдал конокраду, чтоб назад не вертался. Да передним копытом бить не сподручно, а задом к ворам да к врагам разве что дурак повернётся., вот только по всему видать, дурака конь и близко не нюхал, сам по уму царских кровей, не иначе!