Азимут

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Это был какой-то особый фатализм, смешанный с гордостью. Они не жаловались. Не просили помощи. Они просто принимали это как данность: сегодня бомбят нас, завтра — вас, послезавтра — никого. Иншаллах.

— Давай чай пить, — сказал Ахмед. — Всё равно уже не уснём.

Мы сидели у них до рассвета. Пили чай с теми самыми лепёшками. Разговаривали. Вернее, говорили в основном они. Мы слушали.

Мансур рассказывал про Грозный — он был оттуда, из самого центра, и помнил всё: и первую войну, и вторую. Рассказывал, как мальчишкой прятался в подвале. Как потом восстанавливали город. Как вступал в батальон.

Сулим говорил мало, но когда открывал рот, все замолкали. У него был голос тихий, глухой, и он говорил вещи, от которых становилось не по себе. Про смерть. Про судьбу. Про то, что каждый получает ту пулю, которая ему написана.

Иса, самый молчаливый, просто сидел и чистил автомат. Но по тому, как он двигался — точно, скупо, — я видел: этот парень умеет всё, что нужно уметь на войне. И, наверное, многое из того, что на войне лучше не уметь.

Младший — пацан лет двадцати с небольшим — сидел с мокрым платком у носа и смотрел на нас. Он ещё не привык. Видно было по глазам: не привык. Но держался.

— Почему она вас бомбит? — спросил я Ахмеда под утро. — Вы не думали? Может, тепловой след? Может, связь засекают?

Ахмед пожал плечами.

— Мы думали. Меняли всё. Всё равно бомбит. Я тебе так скажу, Якут: может, они знают, что мы чеченцы.

— Думаешь, специально?

— Не знаю. Но мы для них — особый враг. Всегда были.

В этом была какая-то мрачная логика. Чеченские батальоны здесь, на этом направлении, действительно стояли плотно. И «птицы» действительно работали по ним как-то особенно зло. Может, совпадение. Может, нет.

Рассвет мы встречали вместе. Пятеро чеченцев и трое нас. Восемь человек на склоне холма над Огурцово. «Баба Яга» ушла. До следующей ночи.

— Приходите вечером, — сказал Ахмед на прощание. — У меня ещё лепёшки есть.

Мы вернулись в свой блиндаж. Усталые, но живые. «Моряк» лёг и сразу заснул. «Дед» сел у бойницы, закурил в кулак.

— Хорошие пацаны, — сказал он негромко.

— Хорошие, — согласился я.

— Жалко, если...

Он не договорил. Я не спросил. Мы оба знали, что «если» на войне — самое страшное слово. И самое неизбежное.

Каждую ночь потом прилетала «Баба Яга». Каждую ночь мы просыпались от гудения и взрывов. Каждую ночь шли проверять, живы ли. И каждую ночь они сидели в своём блиндаже, пили чай и улыбались.

Фаталисты. Воины. Братья.

Пятьдесят метров между блиндажами. Расстояние, которое можно пройти за минуту. И целая пропасть между нами и теми, кто там, наверху, решает, кого бомбить сегодня.

---

Глава пятая. Птицы

«Птицы» — это не просто опасность. Это образ жизни. Это когда ты перестаёшь думать о небе как о небе. Небо становится крышей, которую в любой момент могут проломить.

В Огурцово они висели постоянно. Не улетали. Менялись, пересменялись, но над нами всегда кто-то был. Днём — одни, лёгкие, юркие, которые высматривают движение. Ночью — «Баба Яга», тяжёлая, гружёная, идущая на звук, на тепло, на что угодно.

И вот в этих условиях нужно было жить. Не воевать — просто жить. Есть, пить, спать. И да — ходить в туалет.

Об этом не пишут в сводках. Не говорят в репортажах. Но это та самая бытовая сторона войны, которая выматывает не меньше, чем обстрелы. Потому что человек — существо с потребностями, и никуда от них не деться. А когда над тобой висит смерть, даже самое простое действие превращается в операцию.

Первые дни в блиндаже мы ещё пытались выходить. Блиндаж — не дом, удобств нет, поэтому нужда заставляла выползать наружу. Но быстро поняли: это самоубийство.

Первый случай был с «Моряком». Он вылез ночью, отошёл на пару метров от входа — и тут же вернулся бегом. Потому что услышал жужжание. Не «Бабы Яги» — другой «птицы», лёгкой, разведывательной. Но лёгкая тоже может сбросить. Может навести. Может просто заметить движение и передать.

— Чуть не обделался в прямом смысле, — сказал он, падая на лежак. — Всё. Больше не пойду.

И не пошёл. Никто из нас не пошёл.

С этого дня мы завели систему. Бутылки. Пластиковые, полуторалитровые, из-под воды. Мы их не выбрасывали — мыли и хранили. Пакеты — поплотнее, желательно чёрные, чтобы не видно было содержимого. Всё это стояло в углу блиндажа, и это был наш туалет.

Сначала было стыдно. Вернее — дико, непривычно. Сидишь в двух метрах от товарищей, делаешь свои дела в бутылку или в пакет, и это кажется чем-то немыслимым. Но стыд уходит быстро. Уже на второй день ты не думаешь об этом. На третий — шутишь.

— «Дед», у тебя пакет протекает. Меняй.

— Не протекает. Это конденсат.

— Это не конденсат. Давай новый.

Мы смеялись. Правда, смеялись. Потому что если не смеяться — можно сойти с ума.

У чеченцев было то же самое. Когда мы пришли к ним в первый раз после ночной бомбёжки, я заметил у них в углу целую батарею бутылок. Мансур перехватил мой взгляд и усмехнулся.

— У вас тоже?

— Тоже.

— Это хорошо. Значит, мы не одни такие умные.

Мы сидели, пили чай, а в двух шагах стояли бутылки с мочой. И это было нормально. Это была жизнь.

Днём было легче. Легче — не значит безопасно. Днём «птицы» тоже висели, но видимость у них была хуже: солнце, блики, тени. Мы научились ходить короткими перебежками. От блиндажа до куста — пять секунд. За это время тебя могут заметить, но не успеют отработать. При условии, что «птица» не прямо над тобой.

Но расслабляться нельзя было никогда.

Помню, как однажды «Дед» решил всё-таки выйти. Ну, по-человечески. Он мужик старый, ему эти бутылки поперёк души. Говорит: я быстро. Отошёл за блиндаж, сел. Только начал — слышим: жужжание.

— Дед! — крикнул я негромко. — Давай обратно!

Он чертыхнулся и рванул в блиндаж со спущенными штанами. Заскочил, упал на лежак, матерясь сквозь зубы. «Моряк» ржал так, что у него слёзы текли. «Дед» обижался, но потом тоже смеялся.

— Всё, — сказал он. — Я сдаюсь. Давайте ваши бутылки.

С этого дня он тоже пользовался только ими.

Была у нас и другая проблема — запах. Бутылки и пакеты копились. Выходить наружу, чтобы выбросить, было опасно. Мы ждали темноты, самой глубокой, когда даже «птицы» устают и уходят на подзарядку. Но такое бывало не каждую ночь.

Иногда ждали по два дня. Иногда — больше.

В блиндаже стоял дух. Тяжёлый, кислый, смешанный с запахом пота, солярки и чая. Мы привыкли и к этому. Человек вообще ко всему привыкает.

Однажды «Моряк» сказал задумчиво:

— Вот вернусь домой — месяц буду просто сидеть на нормальном унитазе. С книжкой. С тёплым полом. И чтобы никто не жужжал над головой.

— А я вообще, наверное, забуду, как это делается, — ответил я.

— Не забудешь, — сказал «Дед». — Тело помнит. А вот голова... Голова ещё долго будет помнить другое.

Он был прав. Я знал, что когда-нибудь, через годы, я буду заходить в тёплый туалет, брать в руки телефон или книгу, садиться — и вдруг слышать в голове этот звук. Гудение «птицы». И рука сама будет дёргаться к автомату.

Но пока — бутылки, пакеты, блиндаж, Огурцово. Пока — мы трое и пятеро чеченцев в пятидесяти метрах. Пока — март, который никак не кончится, и небо, которое нам не принадлежит.

Вечером я вышел на связь. Доложил обстановку. Спросил про ротацию.

— Ждите, — ответили коротко.

Мы ждали. И пили чай. И ходили в бутылки. И слушали, как каждую ночь «Баба Яга» утюжит чеченцев. И ждали.

Это было не героическое. Это было бытовое. Но именно из этого состояла война. Не из атак и подвигов — из ожидания, грязи, запаха и бутылок в углу.

И из братьев, которые в пятидесяти метрах от тебя сидят в своём блиндаже и ждут того же самого.