Беременная от бандита. Я ношу под сердцем криминал

Александра Ветрова

Беременная от бандита. Я ношу под сердцем криминал

Глава 1. Тот, кто стучит изнутри

Первое шевеление было похоже на то, как если бы кто-то провёл ногтем по внутренней стороне барабанной перепонки — только внизу живота, там, где кончается моя власть и начинается его.

Я замерла посреди кухни, сжимая край столешницы из искусственного камня. Пальцы побелели. В раковине стекала вода — капля в каплю, капля в каплю, — и этот звук вдруг стал оглушительным. Часы над дверью показывали половину четвёртого утра. Самое глухое время, когда город за окном кажется вымершим, а фонари — жёлтыми гнилыми зубами в чёрной десне неба.

Я не должна была здесь находиться. Не в этой квартире с панорамными окнами на набережную. Не в шелковой пижаме цвета запёкшейся крови. И уж точно не с этим — с тем, кто мягко перевернулся внутри, устраиваясь поудобнее.

— Ты спишь? — спросила я в пустоту.

Ответа не последовало. Он спал в спальне. Тот, кто посадил это семя. Тот, чьё имя я старалась не произносить даже мысленно, потому что имена имеют вес, а вес притягивает реальность.

Реальность уже пришла. Она сидела на моём диване, свернувшись калачиком, и сосала большой палец. В три года. Нет, не так.

Я провела ладонью по животу. Кожа натянулась, как мембрана, и под ней — не пустота, не надежда, а что-то твёрдое и живое. Срок — двадцать три недели. Я считала каждый день, как заключённый, который чертит зарубки на стене камеры. Только камера была моим же телом.

В зеркале над мойкой отразилась женщина, которую я почти не узнавала. Раньше у неё были светлые волосы до лопаток — теперь тусклый пучок на затылке, перетянутый аптечной резинкой. Раньше — карие глаза с вечной искрой безумства, теперь — два усталых омута, обведённых сиреневыми полумесяцами бессонницы. Единственное, что осталось прежним: родинка над левой бровью, чуть сдвинутая к переносице. Маленькая чёрная запятая, будто Бог поставил в её судьбе знак препинания и ушёл курить.

Я слышала, как он проснулся. Не по звуку шагов — он ступал бесшумно, как зверь, которого научили не оставлять следов. По изменению давления воздуха. По тому, как пахнуло вдруг табаком, железом и чем-то ещё — дешёвым мужским одеколоном «Адам», который он покупал в ларьке у метро. Смесь настолько узнаваемая, что у меня сводило скулы.

— Ты не спишь, — сказал он с порога.

Не вопрос. Утверждение. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курил в прошлой жизни — или в этой, но между допросами.

Я медленно повернулась. Он стоял в дверном проёме, заслоняя свет из коридора. Я могла бы нарисовать его с закрытыми глазами: рост под сто девяносто, плечи — вешалка для чужих смертей, на левом предплечье шрам в виде буквы «Т» — память о первой ходке, когда в СИЗО сломали стеклянную мыльницу и вогнали осколок в вену. Лицо он прятал в тени, но я знала каждую чёрточку. Сломанный нос, который так и не сросся ровно. Редкие оспинки на скулах — ветрянка в двадцать два, переболел стоя, с температурой под сорок, и всё равно пошёл на дело. Глаза — цветом как старая ржавчина, с таким же привкусом. Он никогда не моргал первым.

— Не сплю, — ответила я, хотя могла бы сказать правду: Я больше не умею спать. Во мне кто-то стучит изнутри каждую ночь, и этот стук похож на азбуку Морзе. Только я боюсь её расшифровать.

Он сделал шаг в кухню. На нём была только чёрная футболка с вытертым воротом и домашние штаны — синие, с пузырями на коленях. Без ботинок он казался почти человеком. Но я видела, как напряжены его икры, как он сканирует комнату: два окна, один выход, нож в подставке слева от плиты.

Привычка. Или паранойя. В его мире это одно и то же.

— Ты сегодня тряслась во сне, — сказал он, открывая холодильник. Свет упал на его лицо, и я заметила новую царапину — над верхней губой, ещё сочную, не затянутую корочкой. — Говорила что-то. Не разобрал.

— Кошмар приснился, — соврала я. На самом деле я не спала вообще. Лежала с открытыми глазами и слушала, как он дышит во сне — ровно, слишком ровно, будто тренировался контролировать даже собственное дыхание. В такие моменты я ненавидела его. А потом ребёнок внутри меня переворачивался — и ненависть смешивалась с чем-то таким огромным, что у неё не оставалось шансов.

— Про что кошмар? — Он достал яйца. Положил на столешницу. Не смотрел на меня.

— Про рыб, — сказала я. — Про большую рыбу, которая ела маленьких. И про то, что все воды в мире стали тёплыми, как моча.

Он хмыкнул. Это не было смехом — скорее коротким выдохом, которым собака обозначает, что услышала, но не намерена подчиняться.

— Странная ты, Лиса, — произнёс он, и это прозвище обожгло мне горло. Он дал мне его в первый же вечер. Лиса. Потому что хитрая. Потому что рыжая в темноте. Потому что от тебя пахнет страхом и лесом, а я хочу узнать, на чей вкус этот страх.

Я Лиса. Я ношу под сердцем его детёныша. И если он узнает правду — что я не просто беременна, что я решила оставить, что я вынашиваю не ребёнка, а доказательство, — он убьёт меня. Медленно. Так, чтобы никто не услышал.

— Мне нужно выйти, — сказал он, закуривая прямо на кухне. Сигарета «Винстон», без фильтра. Дым пополз к потолку, и я прикрыла живот рукой, хотя знала: это бесполезно. — Кое-кого навестить. Ты будешь дома.

— Я всегда дома, — ответила я и услышала в своём голосе то, что он, должно быть, уловил сразу: горечь. Обиду. Клетку.

Он докурил. Затушил бычок в моей кружке — той самой, с треснувшей ручкой, которую я привезла из другого города, из другой жизни, когда ещё не знала его имени. Потом надел кожаную куртку — потёртую, с выцветшими заклёпками, пахнущую дождём и оружейной смазкой. У двери обернулся.

— Лиса.

— Что?

— Не жди.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул — он всегда запирал меня снаружи, но на этот раз ключ повернулся изнутри. Я осталась одна. С запахом табака. С холодным камнем столешницы. С тем, кто перевернулся ещё раз — сильнее, будто пытался пробить стену.

Я опустилась на пол. Прямо на холодный кафель. Прижала ладони к животу.

— Ты слышишь? — прошептала я. — Его зовут Андрей. Он никого не жалеет. И когда он узнает, что ты существуешь…

Шевеление прекратилось. Наступила такая тишина, что стало слышно, как в подъезде лифт едет на первый этаж. Как открывается дверь подъезда. Как мотор его машины — старого синего «Мерседеса» с тонировкой в ноль — чихает и заводится со второй попытки.

Я поднялась. Подошла к окну. Внизу, у парапета набережной, зажглись фары, выхватили из темноты мокрый асфальт и чью-то фигуру. Женскую. Хрупкую, в светлом пальто, с зонтом, который она держала закрытым, хотя дождь уже начинался.

Она ждала его.

Она стояла и смотрела на окна моей квартиры.

А потом улыбнулась — я разглядела эту улыбку даже с седьмого этажа. И помахала рукой. Не ему. Мне.

Ребёнок внутри ударил так, что я согнулась пополам.

— Ну здравствуй, — прошептала я в стекло, запотевшее от моего дыхания. — Кажется, у твоего папы есть ещё один секрет.

Машина уехала. Женщина осталась. Стояла под дождём с закрытым зонтом и ждала, когда я сделаю первый шаг.

Я его не сделала.

Но он уже был сделан за меня — тем, кто стучал изнутри.

Глава 2. Женщина с закрытым зонтом

Я стояла у окна ровно три минуты. Считала про себя. Сто пятьдесят два удара сердца — моего, учащённого, и его, того, кто ещё не знает, что мы уже в ловушке.

Она не уходила.

Дождь усилился — сначала редкие тяжёлые капли, которые разбивались об асфальт, как маленькие бомбы, потом сплошная косая стена. Ветер трепал её светлое пальто, оголяя тёмную подкладку. Она не накинула капюшон. Не подняла воротник. Стояла с этим дурацким сложенным зонтом, как статуя, которую забыли убрать в музей.

Я узнала её.

Не по лицу — с седьмого этажа лица не разглядеть. По тому, как она держала спину. Прямая, как нож, брошенный в стену. По тому, как она выбрала место для ожидания — ровно под фонарём, чтобы её видели. Женщины, которые выходят на промокший тротуар в четыре утра, не делают это случайно. Она хотела, чтобы я смотрела.

И я смотрела.

Мой телефон завибрировал на столешнице. Один раз — короткое уведомление. Я не подходила. Знала, что это не Андрей — он никогда не пишет. Только звонит. И только когда ему нужно, чтобы я что-то сделала. Открой дверь курьеру. Забери посылку с химчистки. Не выходи на балкон после полуночи.

Телефон завибрировал снова. Дважды подряд.

Я взяла его. Экран горел в темноте, и на нём было сообщение с незнакомого номера.

«Он не вернётся до обеда. У тебя есть шесть часов. Я буду ждать в «Кофе и Пончиках» на Сенной. Приходи одна. И надень что-нибудь, чтобы не выделяться. Ты знаешь, что он следит за тобой? Нет? Тогда у меня для тебя плохие новости».

Я перечитала три раза. Потом посмотрела в окно.

Её уже не было.

Только мокрый асфальт, жёлтый круг от фонаря и брошенная кем-то сигаретная пачка. Или не брошенная. Может быть, она оставила её специально. Маленький знак. Я здесь была. Я реальна. Твой страх имеет адрес.

Я не знала, кто она. И это было хуже всего.

Я оделась за семь минут. Чёрные джинсы — те самые, которые ещё налезали на живот, если не застёгивать пуговицу. Свитер с высоким горлом — серый, мешковатый, чтобы скрыть округлость. Волосы — под шапку. Никакой косметики, никаких украшений. В зеркале прихожей на меня смотрела обычная женщина на раннем сроке. Таких тысячи. Таких не запоминают.

Только родинка над бровью. Чёрная запятая. Знак, который Бог так и не закончил.

Я вышла из квартиры, и дверь за мной закрылась с мягким, почти ласковым щелчком. Я не взяла ключи. Не потому, что забыла. Потому что, если я сейчас ухожу, я должна решить: вернусь ли я обратно?

Лифт пах кислой капустой и одиночеством. На стенках кто-то нацарапал «Здесь был Вадик» — буквы кривые, как мысли пьяного. На втором этаже лифт остановился сам. Двери открылись. Никого.

Я нажала «закрыть». Они не слушались. Стояли распахнутые, и оттуда, из темноты лестничной клетки, тянуло сквозняком — сырым, с привкусом мокрой штукатурки и ещё чего-то. Бензина? Пороха? Или мне просто казалось.

— Есть кто? — спросила я в пустоту.

Тишина. Но та тишина, которая имеет форму. Которая дышит.

Я нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись. Лифт поехал, и я выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала всё это время.

Улица встретила меня холодом. Не тем приятным утренним холодком, от которого хочется втянуть носом воздух и улыбнуться. А тем — липким, пробирающим под одежду, заползающим за воротник и щипающим кожу, как йод на свежую ссадину.

Дождь уже кончился. Осталась только морось — такая мелкая, что её не видно, но через минуту ты уже мокрая с головы до ног. Я двинулась к Сенной.

Город в половине пятого утра — это город призраков. Фонари горят вхолостую, освещая пустые скамейки и брошенные детские площадки. Где-то лает собака — не зло, а скорее устало, как будто ей надоело лаять, но она не может остановиться. Под ногами хрустит гравий, смешанный с окурками. Я обходила лужи — большие, чёрные, в них отражалось небо без единой звезды.

Я думала об Андрее.

О том, как мы встретились. Бар на Крестовском, я отмечала увольнение с работы, где проработала три года и где меня никто не запомнил. Он сидел в углу один, пил тёмный ром и чистил ногти перочинным ножом. Я подсела к нему. Сама. Потому что была пьяна вусмерть и потому что он показался мне самым одиноким человеком на свете.

Глупо. Боже, как глупо.

Он не сказал мне тогда, кто он. Я узнала потом. Через месяц. Когда в мою дверь постучали люди в кожаных куртках и вежливо, почти ласково объяснили, что если я сбегу, они найдут меня. И найдут мою мать. И найдут кота, которого у меня никогда не было.

Я не сбегала. Я осталась. И через три месяца поняла, что беременна.

Андрей обрадовался. Это было страшнее всего — его радость. Он гладил мой живот своими грубыми ладонями с обломанными ногтями и говорил: «Будет пацан. Я чувствую. Будет такой же, как я».

Он не знал, что я каждую ночь представляла, как увожу ребёнка через чёрный ход. Как покупаю билет на поезд до Владивостока. Как меняю имя, цвет волос, отпечатки пальцев.

Он не знал, что я боюсь его сына больше, чем его самого.

«Кофе и Пончики» оказались забегаловкой на первом этаже обшарпанной хрущёвки. Вывеска горела через букву — «К ф и Пон ки». За мутным стеклом угадывался одинокий силуэт. Она сдержала слово.

Я толкнула дверь. Колокольчик над входом звякнул жалобно, как щенок, которого наступили на лапу.

Она сидела за дальним столиком, у окна. Светлое пальто висело на спинке стула — мокрое, тяжёлое, как брезент. На ней осталась тонкая чёрная водолазка, под которой угадывались острые ключицы. Она подняла голову, когда я вошла, и я наконец увидела её лицо.

Лет сорок. Может, больше — сложно определить, потому что каждая морщина на её лице была не знаком старости, а картой пройденных войн. Глаза — цвета выгоревшей бирюзы, с такими глубокими тенями под ними, будто она не спала несколько лет. Губы — тонкие, плотно сжатые, без намёка на помаду. И шрам. Маленький, белый, полумесяцем — прямо над правой бровью.

Она улыбнулась. Та же улыбка, что я видела с седьмого этажа. Широкая, почти дружелюбная, но глаза остались холодными.

— Садись, Лиса, — сказала она. Голос низкий, прокуренный, с мягким южным акцентом, который не спрятать за любыми словами. — Я заказала тебе ромашковый чай. С мёдом. Для живота полезно.

Я села. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Я спрятала их под стол, сцепила в замок.

— Кто вы? — спросила я. — И откуда вы знаете, что я беременна?

Она отхлебнула из своей чашки. Чёрный кофе — без сахара, без молока. Обожжёт горло, но ей всё равно.

— Меня зовут Вера, — сказала она, ставя чашку на блюдце. Звякнуло тонко, как лезвие. — И я — мать его первого ребёнка.

Я замерла.

Ребёнок внутри меня дёрнулся — резко, болезненно, будто услышал.

Вера наклонилась вперёд, и свет от единственной работающей лампы упал на её лицо. Я увидела то, чего не разглядела раньше. Глубокую впадину на виске — след от удара чем-то тяжёлым. И родинку под левым ухом. Точно такую же, как у Андрея.

— Ты думала, ты первая? — спросила она тихо. — Детка, ты даже не десятая. Но ты — единственная, кто выжил достаточно долго, чтобы родить. И я пришла предупредить тебя.

Она достала из кармана джинсов сложенный листок бумаги. Положила на стол. Не глядя на меня, подвинула к краю.

— Ты носишь под сердцем не ребёнка, — сказала Вера. — Ты носишь его замену. А когда у Андрея появляется замена, оригинал отправляют в мусорный бак.

Я взяла листок. Развернула.

Это была фотография. Чёрно-белая, расплывчатая, сделанная через уличную камеру. На ней Андрей стоял у машины. Не у синего «Мерседеса», а у другой — чёрной, без номеров. И рядом с ним — двое мужчин в медицинских масках. Один держал чемодан. Второй — пластиковый контейнер.

На контейнере была этикетка. Я приблизила фото, напрягла зрение.

«Биологический материал. Заморозка. Эмбрион. Андрей К. 16.11.2024»

Три месяца назад.

За месяц до того, как я узнала, что беременна.

— У него есть ещё один ребёнок, — прошептала я. — Замороженный. Где-то в банке.

Вера кивнула. И улыбнулась снова — но теперь в её улыбке не было ничего, кроме пустоты.

— Не один, — сказала она. — Их трое. И ты — четвёртая инкубатор.

За окном заскрежетали тормоза. Я подняла глаза.

Синий «Мерседес» без тонировки стоял прямо у входа. Андрей смотрел на меня через лобовое стекло. Его лицо было спокойным. Почти нежным.

Он знал, что я здесь.

Он знал всё с самого начала.

Глава 3. Инкубатор

Я не помню, как вылетела из «Кофе и Пончиков». Помню только звон колокольчика — на этот раз резкий, панический, как крик «берегись!». Помню, как Вера схватила меня за запястье — пальцы у неё оказались цепкими, горячими, с мозолями на ладони. Помню её шёпот: «Не беги. Если побежишь, он догонит. И тогда ты не сядешь обратно в машину».

Но я побежала.

Потому что ребёнок внутри меня вдруг затих — не шевелился, не стучал, не дышал. Абсолютная тишина там, где только что билась жизнь. И я испугалась, что он — она? — испугался тоже. Что почувствовал отца за стеклом и решил притвориться мёртвым.

Инстинкт. Первый. Самый древний.

Я рванула вдоль Сенной, перепрыгивая через лужи, и мои кроссовки — старые, разношенные «Converse» — чавкали по мокрому асфальту, как резиновые лягушки. Дышать было нечем. Свитер промок и прилип к животу, и теперь каждый прохожий — если бы они были в половине шестого утра — мог разглядеть эту предательскую округлость.

Машина не ехала за мной. Я обернулась на бегу: синий «Мерседес» стоял на том же месте, двигатель работал на холостых, выхлопной газ белыми клубами поднимался в сырой воздух. Андрей не вышел. Не засигналил. Он просто смотрел. Смотрел, как я убегаю, и не двигался с места.

Потому что ему не нужно было бежать.

Он знал, куда я вернусь.

Я свернула во дворы. Старые панельные пятиэтажки, тесные, с арками, где пахло мочой и прелыми листьями. Здесь когда-то была моя жизнь — до него. Съёмная однушка на втором этаже, пластиковые окна, которые дули изо всех щелей, и соседка тётя Зина, которая каждое утро выгуливала таксу в вязаном свитере.

Ключи от той квартиры всё ещё висели на связке. Я их не выбросила. Словно знала, что однажды придётся бежать именно сюда.

Я вбежала в подъезд. Серый, облупленный, с запахом варёной капусты и дешёвых сигарет «Прима». На стенах — граффити, которым лет по двадцать: «Саша + Лена = любовь», сердце, пронзённое стрелой, и ниже — чья-то злая рука приписала «Саша — козёл». Лифта не было. Я побежала по лестнице, хватаясь за перила, считая ступеньки.

Десять. Двадцать. Сорок. На втором пролёте нога соскользнула, и я едва не упала. В последний момент ухватилась за поручень, и острая боль пронзила плечо — старый вывих, который никогда толком не заживал. Я замерла. Прижалась спиной к холодной стене.

Дыши. Дыши, Лиса. Ради него. Ради них обоих.

Дверь в мою старую квартиру была заклеена синей изолентой крест-накрест — судебные приставы опечатали её за долги. Я и забыла. Конечно. Хозяин умер, наследники не появились, а я съехала, не заплатив за три месяца. Ключи бесполезно звякнули в замке.

Я прислонилась лбом к двери. Чёрная краска облупилась, под ней проглядывал старый слой — бордовый, с блёстками. Восьмидесятые. Весёлые времена. Люди верили, что завтра будет лучше.

Плечо болело. Ноги дрожали. И внутри — тишина.

— Пожалуйста, — прошептала я, поглаживая живот через мокрый свитер. — Пошевелись. Просто дай знать, что ты там.

Ничего.

Я сползла по двери вниз. Сел на грязный кафельный пол, поджала колени к груди — насколько это было возможно с моим животом. Голова кружилась. Перед глазами поплыли разноцветные пятна — те самые, что приходят перед обмороком. Я зажмурилась. Открыла.

Пятна не исчезли. Они сложились в лицо.

Вера стояла надо мной. Я не слышала, как она поднялась. В её руках — всё ещё мокрое пальто. В зубах — незажжённая сигарета.

— Я же сказала: не беги, — выдохнула она, присаживаясь на корточки. Я увидела её колени — сквозь дыры в чёрных джинсах проступала бледная кожа, иссечённая мелкими белыми шрамами, как будто кто-то водил по ней лезвием крест-накрест. — Ты думаешь, я не пробовала? Думаешь, ты первая, кто решил рвануть, как только живот нарисовался?

— Откуда вы знаете этот адрес? — выдавила я. Голос сел — от бега, от крика, от страха.

— Я знаю всё, что касается его баб, — сказала Вера, доставая зажигалку. Красную, пластиковую, с треснувшим колёсиком. Прикурила. Выдохнула дым в потолок, где кто-то нарисовал свастику, зачёркнутую анархическим знаком «А» в круге. — Потому что я была первой. И единственной, кто не сдох.

Она замолчала. Затянулась. Глаза — выгоревшая бирюза — смотрели сквозь меня, в какую-то точку, видимую только ей.

— Ему было двадцать два, — сказала она наконец. Голос изменился. Стал тише, моложе, без хрипоты. Словно она сбросила не голос, а годы. — Я — восемнадцать. Танцевала в клубе «Солярис» на выезде. Студентка, дура, красивая, как икона. Он пришёл с бригадой, заказал столик, сломал стул, когда кто-то из его же вздумал пошутить. Я подошла убрать осколки. Он сказал: «Оставь. Я сам соберу. И тебя заодно».

Вера усмехнулась. Дрожащей рукой стряхнула пепел на пол, прямо на кафель.

— Через месяц я была беременна. Через три — он избил меня впервые. Не за дело — за то, что я посмотрела на официанта. Знаешь, что он сказал потом? «Ты моя. Даже твой взгляд принадлежит мне. Если ты смотришь на другого, ты крадёшь у меня моё имущество».

Она замолчала. Сигарета догорела до фильтра, но она продолжала держать её в пальцах, будто не замечая.

— Я родила дочку, — сказала Вера, не глядя на меня. — Её звали Алиса. У неё были его глаза — ржавые, как гвозди, которые выдернули из старой доски. И мои волосы — тёмные, кудрявые, как у цыганки. Она прожила три месяца. Внезапная смерть младенца, написали в свидетельстве. Но я знаю, что он задушил её подушкой. Потому что она плакала. Потому что он не выносил чужих звуков. Потому что я была слишком слаба, чтобы уйти, а он хотел сделать мне больно так, чтобы это никогда не зажило.

Я смотрела на неё. На этот шрам полумесяцем над бровью. На впадину на виске. На мозолистые пальцы, которые держали окурок, как оружие.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я. И в этот момент внутри меня что-то шевельнулось. Слабо. Осторожно. Как будто ребёнок прислушивался.

Вера повернулась ко мне. Её лицо было сухим — ни одной слезы. Только глаза стали ещё ярче, ещё холоднее.

— Потому что у тебя есть шанс, которого не было у меня, — сказала она. — Ты носишь не его ребёнка. Ты носишь его приговор. И я знаю, как заставить этот приговор исполниться.

Снизу, с улицы, донёсся звук. Мягкий, почти ласковый. Сигнал машины — один короткий гудок.

Андрей приехал.

Вера поднялась. Одним движением стряхнула невидимую пыль с коленей. Посмотрела на меня сверху вниз.

— У тебя есть выбор, Лиса, — сказала она. — Вернуться в клетку и родить ему ещё одного солдата. Или помочь мне — и тогда ни один ребёнок больше не умрёт от его рук. Но если выберешь второе — назад дороги не будет. Он узнает. И он придёт за тобой. Не за мной — тобой. Потому что ты — инкубатор. А инкубаторы не сбегают.

Она протянула руку. Я посмотрела на её ладонь — горячую, мозолистую, с обломанными ногтями, покрытыми бесцветным лаком.

Внизу гудок повторился. Дольше. Настойчивее.

— Три секунды, — сказала Вера. — Три.

Ребёнок внутри меня толкнулся. Сильно. Так сильно, что я ахнула.

— Два.

Я протянула руку. Мои пальцы коснулись её ладони — и в этот момент я поняла, что обратного пути действительно нет.

— Один.

— Я с тобой, — сказала я.

Вера сжала мою руку. Крепко. Так, что хрустнули кости.

— Тогда бежим, — сказала она. — Но теперь — по-моему.

И мы побежали вверх по лестнице. На крышу. В дождь. В свободу, которая пахла мокрым железом и старой смертью.

А внизу хлопнула дверца «Мерседеса».

Андрей вышел. Посмотрел на подъезд. И улыбнулся той улыбкой, от которой у меня свело живот.

Он знал, что мы наверху. Он всегда знал.

Но впервые за восемь месяцев я знала больше, чем он.

Глава 4. Крыша, которая помнит всё