Мистический роман " Я любила дьявола" Часть 1

Натали Симоно

Мистический роман " Я любила дьявола" Часть 1

Глава

Мистический роман

"Я любила дьявола"

Глава 1. Ночь, когда море дышало

Лето того года было душным и долгим, словно кто-то забыл выключить солнце. Семья собиралась в отпуск ещё с весны: отец проверил машину, мать накупила консервов и журналов с кроссвордами, а четырнадцатилетняя Марина просто смотрела в окно и ждала. Она не знала чего именно — может быть, того, что изменит всю её жизнь, а может быть, просто моря.

Они выехали на рассвете. Старый "Москвич" отца гудел, как уставший зверь, но ехал уверенно. За окном мелькали берёзы, потом сосны, потом поля, уходящие за горизонт. Марина сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к теплому стеклу, и смотрела, как мир становится всё синее и солонее. Отец пел старые песни, мать листала журнал, и всё было правильно, посемейному.

Когда они наконец свернули с трассы на грунтовку, ведущую к берегу, воздух ударил в лицо так, будто кто-то открыл дверь в другой мир. Соль. Водоросли. Что-то древнее и свободное.

Они поставили палатку на самом берегу, там, где бескрайний песок уходил к воде, а горизонт сливался с небом в одну золотую линию. Место было дикое, почти необитаемое: ни кафе, ни фонарей, только шум прибоя, крики чаек и этот невероятный простор, от которого кружилась голова. Машина отца стояла рядом, покрытая дорожной пылью, и казалась теперь чем-то чужим, из другого мира.

Первые дни прошли как в тумане. Марина купалась до посинения, собирала ракушки, помогала матери готовить на примусе. Родители были довольны: отец ловил рыбу, мать читала, солнце делало их лица добрее и моложе. Всё было правильно, нормально, по-летнему.Но ночи Ночи были другими.

Марина не могла спать. Не от жары — ночи были прохладными. Не от комаров — их почти не было. Она не могла спать, потому что море по ночам начинало звать. Не словами, не звуками — чем-то более древним. Оно дышало у самой палатки, и каждый его вздох казался шёпотом на грани слышимости.На третью ночь она не выдержала.Родители спали. Отец посапывал, уткнувшись лицом в подушку, мать лежала на боку, прижав к груди журнал — кроссворд так и остался нерешенным. Марина тихо расстегнула молнию палатки. Ткань зашипела, как живая, и она выскользнула наружу.

Луна висела низко, огромная, почти оранжевая. Она превращала море в жидкое серебро, а песок — в пепел. Горизонт был так далёк и так чист, что казалось, будто мир заканчивается прямо там, где вода встречается с небом. Воздух был неподвижным, но в нём чувствовалось напряжение, словно перед грозой. Марина стояла босиком на прохладном песке и смотрела на воду.

И тогда он вышел из тумана.

Не из воды, не из темноты — именно из тумана, который вдруг стал гуще и ближе, словно соткан из самого морского дыхания. Сначала она увидела только силуэт: высокий, стройный, в длинном тёмном плаще, который развевался, хотя ветра не было. Потом — лицо. Бледное, почти прозрачное в лунном свете, с чёрными волосами, падающими на лоб. Глаза — тёмные, бездонные, с тем странным блеском, который бывает только у тех, кто слишком долго смотрел в ночь.

Он был красив так, что больно было смотреть. Красив не по-человечески, а как бывают красивы вещи, которые не должны существовать в этом мире: старинные скрипки, забытые храмы, закаты.....

Марина не испугалась. Четырнадцать лет — это возраст, когда страх ещё не научился притворяться разумом. Она просто смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё узнаёт его. Узнаёт, хотя видит впервые.

Он подошел ближе. Песок не скрипел под его ногами.

— Ты пришла, — сказал он. Голос был низким, бархатным, с той хрипотцой, которая бывает у людей, слишком долго молчавших.

— Да, — ответила она. И это было правдой. Она пришла. Не потому что он позвал. Не потому что ей было нечего делать. Она пришла, потому что не прийти было невозможно.

Он протянул руку. Ладонь открытая, пальцы длинные, бледные.

— Идем.

Она вложила свою руку в его. Его кожа была холодной, как мрамор, но в тот момент, когда их пальцы сомкнулись, по её руке пробежал ток — горячий, живой, пугающий. Они побежали вдоль берега, и Марине казалось, что она не бежит, а летит. Песок не сопротивлялся, вода, когда они заходили в неё, была тёплой, как кровь.

Они смеялись. Он рассказывал ей о звёздах, называя их именами, которых она никогда не слышала. О городах, чьи башни давно рассыпались в пыль. О временах, когда море было моложе, а люди — добрее. Она слушала, и ей не нужно было спрашивать, кто он и откуда. В четырнадцать лет такие вопросы кажутся пошлыми. Важнее было другое: то, как он смотрит на неё, словно видит не девочку в мокрой футболке, а что-то большее. Что-то, что он ждал очень долго.

Они остановились там, где волны лизали берег. Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Марины перехватило дыхание. Не страх. Что-то похожее на голод. На тоску. На обещание.

Он притянул её к себе.

Поцелуй был как удар молнии — беззвучный, ослепительный, выжигающий всё, что было «до». Его губы были холодными, но дыхание — горячим. Он целовал её так, словно пытался вдохнуть её душу, перелить её в себя, сохранить навсегда. Она ответила ему, не думая, не спрашивая себя, правильно ли это. В четырнадцать лет правильно только то, что чувствуешь кожей.

Он сжал её руку. Сжал так сильно, что кости хрустнули, так крепко, будто боялся, что она растворится в лунном свете, если ослабит хватку хотя бы на мгновение. В этом сжатии была и безумная страсть, и тоска вечности, и печать контракта, который подписывается не чернилами, а самой жизнью.

— Запомни эту ночь, — прошептал он ей в ухо, и его голос дрогнул. — Запомни меня. Помни, что я реален.

Она кивнула, хотя не понимала, зачем он это говорит. Разве можно забыть то, что меняет тебя навсегда?

А потом ночь, как ей и положено, уступила место рассвету. Небо на востоке стало серым, потом розовым, потом золотым. Туман начал таять, и он стоял в нём, всё более прозрачный, словно сам был сделан из предрассветного света.

— Мне пора, — сказал он. И в его голосе впервые прозвучала печаль.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Он улыбнулся. Улыбка была грустной и красивой.

— Я всегда рядом, — сказал он. — Просто иногда ты не видишь меня.

И он исчез. Не ушел — исчез. Растворился в тумане, как будто его никогда и не было.

Марина осталась одна на берегу. Волны шумели, чайки начинали крик, мир просыпался. Она стояла босиком на мокром песке, с мокрыми волосами, с губами, которые всё ещё горели от его поцелуя, и с рукой, которую он сжимал так сильно.

Она посмотрела на свою правую ладонь.

И замерла.

На бледной коже, от запястья до основания пальцев, проступали они. Пять чётких, багрово-синих отпечатков. Пальцы были длинными, сильными, а там, где сжималась ладонь, кожа слегка припухла, храня жар чужой, нечеловеческой крови. Это были не синяки от случайного удара. Это был след хватки. След того, кто держал её, чтобы не отдать миру.

Она сжала кулак, и тупая, сладкая боль отозвалась в предплечье.

Марина медленно повернулась к палатке, где спали её родители, где пахло кофе и солнцезащитным кремом, где всё было нормально и правильно. Потом посмотрела на машину отца, покрытую пылью дороги, на бескрайний песок, на горизонт, который теперь казался ей границей между мирами.

И осторожно опустила руку в карман.

Она поняла одну простую, пугающую вещь:

"то, что происходит за гранью обычного мира, оказывается куда прочнее и реальнее, чем то, что стоит при свете дня."

Игра только начиналась. И ставки в ней были сделаны навсегда.

Глава 2. Пробуждение и Изумрудный Рай

Всё началось, когда ей было четырнадцать. Но после той первой ночи на берегу он не исчез.

Он продолжал приходить к ней. Не важно, где она находилась — в тесной городской квартире, на шумной даче, где полно было родственников, или в пустом доме. Он просто материализовался из полумрака, словно выходил из самой тени, и, как ни в чем не бывало, садился в старое кресло в углу её комнаты.

Его визиты не были ежедневными. Чаще всего он приходил раз в неделю. Но эта одна ночь в неделю становилась центром её вселенной. Марина привыкла к нему, к его внезапным появлениям и к тому, как он молча наблюдает за ней из темноты. Но ожидание никогда не притуплялось. Каждый вечер, ложась спать, она замирала и прислушивалась: не шевельнулась ли тень в углу? Не пахнуло ли озоном и морской солью?

Раньше, когда ей было четырнадцать, их разговоры были детскими. Он показывал ей фокусы с лунным светом, рассказывал сказки о морских духах, и они вместе смеялись. Но по мере того как Марина взрослела, превращаясь из подростка в прекрасную, задумчивую девушку, их беседы менялись. Исчезла детская лёгкость, уступив место чему-то более глубокому, тревожному и притягательному.

Однажды ночью, когда ей исполнилось восемнадцать, он сидел в кресле, погруженный в темноту. Луна пробивалась сквозь тюль, очерчивая его бледный профиль и высокий цилиндр.

— Скажи мне, Марина, — произнёс он вдруг, не отрывая взгляда от лунного пятна на полу. — Что, по-твоему, движет людьми в их жизни? Страх или желание?

Марина сидела на краю кровати.

— Я думаю... желание, — медленно ответила она. — Страх просто заставляет нас бежать. А желание... оно заставляет нас идти вперёд, даже если больно. Даже если мы знаем, что можем упасть.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё.

— Ты уверена? Люди боятся темноты, боятся боли, боятся потерять то, что имеют. Разве страх не сильнее?

— Нет, — твердо возразила она, наклоняясь ближе к нему. — Страх парализует. А желание... оно даёт смысл. Посмотри на меня. Я знаю, что ты можешь причинить мне боль. Я вижу это в твоих глазах. Но я всё равно жду тебя каждую неделю. Разве это не желание?

В воздухе повисла тишина. Он смотрел на неё с новым, странным выражением. Это было уважение. Уважение древнего существа к смертной душе, которая осмелилась бросить ему вызов.

— Ты выросла, — прошептал он. — Твой разум стал острым, как клинок. Ты начала видеть мир не таким, каким его рисуют в детских книгах, а таким, какой он есть на самом деле.

Он поднялся с кресла и медленно подошёл к ней. Детские игры окончательно закончились.

— Ты готова узнать, что такое настоящая жизнь, Марина? — спросил он, и его взгляд скользнул по её губам. — Не ту, которую ты проживаешь днём. А ту, которая скрыта в тенях.

— Я готова, — выдохнула она.

Первая близость

Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, как мрамор, но в тот момент, когда их кожи соприкоснулись, по её телу пробежал огонь — горячий, живой, пугающий. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, подалась вперёд, навстречу этому холоду, который обжигал сильнее любого пламени.

— Ты не понимаешь, на что соглашаешься, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала дрожь. Не страх. Голод. Древний, нечеловеческий голод, который он сдерживал. — Когда я коснусь тебя по-настоящему, ты уже никогда не сможешь вернуться к тому, кем была. Ты будешь моей. Даже когда я уйду, даже когда ты попытаешься забыть меня, моя метка останется на твоей душе.

— Я не хочу возвращаться, — ответила она, и её голос был твёрдым, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется из груди. — Я хочу тебя. Всего. Даже если это разрушит меня.

Что-то сломалось в его глазах. Последний барьер, последняя сдержанность рухнула, и он притянул её к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Их поцелуй был как погружение в бездну. Он поднял её на руки, словно она ничего не весила, и понёс к кровати.

Он навис над ней, опираясь на руки, и она увидела в его глазах что-то новое. Не только голод. Не только страсть. Там была нежность. Древняя, бесконечная нежность. Он медленно снял свой неизменный цилиндр и положил его на тумбочку.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как прекрасна.

— Теперь ты моя, — сказал он.

А потом он коснулся её, и мир взорвался. Их близость была похожа на шторм — стремительную, безудержную, разрушительную. Она теряла себя в этом вихре, царапала его спину ногтями, кусала его плечо, пытаясь доказать себе, что он реален.

И когда финал пришел, он был похож на конец света. Волна наслаждения накрыла её с головой, унося прочь всё — страхи, сомнения, обыденность. Она чувствовала, как её душа разрывается на части и собирается заново, но уже другой. Изменённой.

Они лежали так долго, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Лунный свет падал на них, превращая в живую картину — прекрасную девушку и вечного странника.

— Ты жалеешь? — спросил он наконец, поднимая голову и глядя ей в глаза.

— Нет, — прошептала она. — Я не жалею ни о чем.

Он поцеловал её в лоб — нежно, почти отечески.

— Тогда спи, моя Марина. Завтра будет новый день. И новая ночь.

Она закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает её.

Признание

Он не обманул. Он приходил снова. И снова.

Следующие недели превратились в бесконечный, пьянящий цикл. Днём она жила обычной жизнью: она уже окончила школу, теперь училась, получала профессию, сидела на парах, смеялась с однокурсниками. А ночью... ночью она принадлежала ему. Каждая следующая встреча была жарче, глубже и отчаяннее предыдущей. Он знал её тело лучше, чем она сама, читал её желания по одному вздоху.

Но чем ближе она становилась к нему физически, тем острее чувствовала невидимую стену. Он знал о ней всё: её страхи, её мечты, её самые тайные мысли. А она не знала о нём ничего. Кроме того, что он не человек.

Однажды ночью, когда их страсть наконец утихла, и они лежали, запутавшись в простынях, слушая, как за окном шумит ночной дождь, она не выдержала.

— Кто ты? — прошептала она, проводя пальцем по его холодной груди. — Как твоё настоящее имя?