«Вице-король еретик и хитрый звонарь», «Охота на тигра», «Расплата»…

Я протянул шпагу по направлению к пригорку и голосом, прерывавшимся от волнения, крикнул:

– Пли!

Прозвучал залп, слабый и глухой, как звук ракеты, и молодой человек свалился с совершенно бледным лицом.

Я немедленно велел отряду промаршировать и, обернувшись назад, в пепельно сером тумане зари с ужасом увидал всадника, неподвижно державшегося в своем мундире с золотым воротником и присутствовавшего при казни, с лицом сухим и с бесстрастным, с холодным металлическим взглядом гадюки.

Несколько в стороне группа адъютантов неподвижно ожидала распоряжений.

Это было мгновение такой тоски, которой я не забуду всю жизнь. Я как сейчас вижу жест и позу этого мясника судьи и чувствую дрожь во всем теле, когда вспоминаю повелительный звук этих губ, которые открылись, наконец, чтобы сказать мне странным ледяным голосом, в котором звучала жуткая ирония:

– Капитан, мне кажется, что этот человек не совсем умер; прикончите его, чтоб он не страдал напрасно!

И, с ужасом повинуясь этому взгляду и этому голосу, я подошел к телу несчастного, которому я тщетно хотел спасти жизнь, приложил к его виску дуло пистолета и раздробил ему череп.

Хавьер де-Виана

Охота на тигра

Ложбина всегда считалась опасным местом: полицейский надзор был в ней слаб и весьма затруднителен, грабежи и всевозможные преступления всегда были в ней явлением весьма заурядным; но с тех пор, как страна была охвачена гражданской войной, жизнь в этом уголке стала исключительно жуткой.

Весьма скудные полицейские отряды были мобилизованы и присоединены к оперировавшим в районе войскам. Из мужчин, населявших провинцию, часть стала на сторону правительства и вступила в войска, часть примкнула к повстанцам; прочие искали убежища в горах или за границей. В опустевшей округе остались лишь женщины, дети и старики, слишком дряхлые даже для того, чтоб погонять лошадей.

Ложбина, расположенная в дикой, причудливой местности, куда нелегко было проникнуть войскам, осталась во власти разного рода хищников. Горный хребет, невысокий, но крутой, поросший дремучим лесом, терном и кустарниками, замыкал долину с севера и с востока, являясь неприступной стеной для тех, кто не знал запутанных и редких тропинок, извивавшихся среди скал и кустарников.

С запада и с юга долину окаймляла река, зарождавшаяся на склонах горного хребта; на вид маленькая и невзрачная, в действительности она была очень опасна. Нигде нельзя было перейти ее вброд; и лишь в трех-четырех местах всадник мог переправиться вплавь.

Чтобы добраться до подножия гор, нужно было пересечь большое болото, тянувшееся вдоль реки на всем ее протяжении. Это было одно из тех опасных болот, в которых пышно разросшиеся водоросли и осока преграждают дорогу путнику скрывая под собою предательские топи, в которых находят гибель неблагоразумные. За этой первой линией обороны расположен был огромный, непроходимый лес, а за ним река, которая то пенилась в неистовом бешенстве, то широко разливалась по своему топкому руслу, еще более опасному, чем разъяренный поток.

Таковы были окрестности долины, усеянной лесистыми скалами, казавшимися обломками горного хребта и придававшими еще большую дикость этим местам.

Жили здесь бедняки, возделывавшие маленькие поля маиса и пасшие небольшие стада. Обычно они не особенно страдали от разбойников, для которых Ложбина являлась неприступным гнездом, где жители укрывались сами и куда они укрывали добычу, награбленную в более богатых округах. Но война увеличила население сьерры и прилегавшей к болоту местности, так как сюда нахлынуло множество буйных бродяг, которым не зачем было теперь стесняться с беззащитными жителями долины.

В числе пришельцев был белокурый Сантос Лейва, вождь разбойничьей шайки, прославившийся своими преступными подвигами и беспримерной жестокостью. Его прозвали Тигром, и, действительно, как физическим, так и моральным своим обликом он оправдывал это прозвище.

Маленькая головка с покатым лбом, короткое и широкое лицо, торчащие скулы, жесткие челюсти, черные, глубоко сидящие глаза, коварный предательский взгляд, большой рот с тонкими губами и жесткими, блестящими усами – все это придавало ему необыкновенное сходство с кровавым хищником. Его характер находился в полном соответствии с этой внешностью. О нем рассказывали невероятные вещи. Это был, прежде всего, сатир, но сатир извращенный, находивший наслаждение в том, чтоб терзать своих жертв величайшими муками, изысканными нравственными пытками.

Несчастные женщины Ложбины не напрасно дрожали от страха в ожидании неизбежных бед. Уже не одну из них измучил, не над одной из них надругался развратный разбойник. Каждый день приносил беззащитным новые страхи, и когда они доили коров или раздували в очаге уголья, глаза их со страхом озирали горизонт, не мелькает ли где-либо наглый силуэт Тигра.

Хесус-Мария один из первых записался добровольцем в войска. Его ранчо было расположено на скалах среди черных, густо переплетенных кустарников, колючих, как зависть, и не поддававшихся огню, которому он не раз пытался предать их. Ранчо Хесуса-Марии было одним из самых жалких в округе, но Альбина, его молодая жена, была свежа и красива, как самая свежая и самая красивая маргаритка, возросшая в расселине скалы, среди благоухающих лугов клевера.

Она была наивна, как горный родник, и добра, как овечка. В сердце ее жили только две глубокие привязанности: к мужу и к отцу. Ее отец, старик Дионисио, некогда вел жизнь, богатую опасными приключениями, и многочисленные шрамы, испещрявшие его тело, свидетельствовали о том, что он был не из робкого десятка и что было время, когда он был примером для мужчины и своей безграничной отвагой вселял страх в окружающих. Но теперь он был уже стар. Уходя на войну, Хесус-Мария сказал ему:

– Я должен идти. Я не один, я-в стаде и должен следовать за бубенчиком вожака.

Старик ответил:

– Ступай.

– Уйду я или останусь, участь моя будет та же; лучше идти туда, куда несет меня попутный ветер…

– Ступай!

– Я сожалею только, что мне приходится оставить Альбину одну; но так как, все равно, я не мог бы уберечь ее…

– Ступай!

И Хесус-Мария ушел, поцеловав на прощанье Альбину и старика Дионисио. Первое время в молчаливом, притаившемся среди кустарников жилище жизнь текла по-прежнему; но злой судьбе угодно было, чтоб однажды Тигр открыл убежище двух беззащитных существ.

Он привязал свою лошадь у соседней опушки и, спешившись, осторожно подошел к дому, возле которого Альбина, присев на корточки, лущила маис для ужина. Разбойник, оставаясь незамеченным, стал оглядывать ее. Она показалась ему свежей и привлекательной. Не теряя времени на пустые слова, он с животной грубостью бросился к ней, обхватил ее стан и крепко поцеловал. Она испуганно вскрикнула и затряслась всем телом, парализованная, полумертвая от страха.

– Стройна и робка, как газель? – лукаво спросил Тигр.

И так как Альбина ничего не ответила, он ласково, но вместе с тем повелительно произнес:

– Жди меня сегодня ночью, сокровище! В девять часов восходит луна, и так как теперь полнолуние, – я смогу досыта налюбоваться твоим царственным телом…

Он еще раз поцеловал ее, выпустил из объятий и, отступив на несколько шагов, сурово добавил:

– До скорого, слышишь!

С подвижностью дикого хищника он затерялся среди скал и кустарников.

Когда дон Дионисио вернулся домой со своим старым ружьем за плечами и с несколькими куропатками в правой руке, уже смеркалось. Едва он взглянул на лицо Альбины, его взор омрачился, и он глухо проговорил:

– Тигр уже забрался сюда?

– Отец! – пролепетала она.

И она рассказала ему все, что произошло.

Старик молча выслушал ее, подумал минуту и спросил:

– Он сказал, что в девять часов?

– В девять!

– Ладно, времени хватит…

Он бросил на пол своих куропаток и молча вышел из комнаты. Когда он вернулся, было уже темно.

– Ужин готов, – сказала Альбина, тревожно глядя на него вопросительным взором.

Дионисио спокойно ответил:

– Давай, будем ужинать, у меня есть еще время!

– Время? Для чего, отец?

– Да для того, чтоб отвадить его.

Поужинав, старик взял свою дочь за руку и приказал ей:

– Ты хорошо знаешь овраг в кустах… Ступай туда, хорошенько спрячься и жди.

– Но, отец, – взмолилась она, – Тигр разыщет меня там.

– Не разговаривай, ступай!.. В молодости я подстрелил не одного тигра, пожалуй, мне и теперь удается распороть брюхо молодому ягуару. Ступай…

Альбина покорно вышла.

Дон Дионисио остался на кухне; он уселся на череп быка, медленно потягивая матэ и покуривая.

Время шло.

Вдруг на пол маленькой комнаты упала чья-то тень. Старик не шевельнулся.

– Добрый вечер! – раздался резкий голос.

– Добрый вечер! – ответил дон Дионисио, поворачивая голову. – Не угодно ли вам войти?

– Где дочка? – повелительно спросил разбойник.

– Альбина? Она ушла.

– Ах, так! Она ушла?

С этими словами он намотал на руку ремень своей большой, оправленной в серебро плети и угрожающе шагнул по направлению к старику.

Тот, не смущаясь, продолжал:

– Да, сеньор… Она очень редко выходит, особенно по вечерам… Но сегодня она мне сказала:

– Отец, я пойду в Большую Пещеру набрать трав для одного парня, который хочет лечиться ими. Если он придет, скажи ему, что я жду его там…

– Вот оно что! – удовлетворенно воскликнул разбойник. – А где же эта Большая Пещера?

– Да совсем близко… Я покажу вам.

– Они вышли из дома, и Дионисио указал ему. – Идите по этой тропинке, когда дойдете до полянки сверните налево, за ней, за большими камнями пещера.

Разбойник поколебался было одно мгновенье. Но ему не стоило большого труда убедить себя в том, что никто не может причинить ему какого-либо вреда, что никто в этой долине, населенной женщинами, детьми и стариками, не сможет справиться с ним, и он пошел в указанном направлении.

* * *

Следуя указаниям старика, Тигр подошел к пещере. Он снова заколебался было, отступил назад и осмотрелся. Не обнаружив ничего подозрительного, он обнажил кинжал и вошел в темную пещеру. Однако едва он сделал несколько шагов, раздался собачий лай. Он быстро повернул к выходу, но там столкнулся с целой сворой собак, которую науськивал на него дон Дионисио:

– Бери, Барсик!.. Бери, Лиса!.. Бери, Лев!..

Бандит отбивался, размахивая кинжалом, но когда ему удалось отогнать собак, на него обрушился град камней, и десятка три женских голосов стали осыпать его бранью, проклятиями и угрозами.

Сантос Лейва спрятался в тени среди кустарников; однако очень скоро, негодующий, взбешенный этим издевательством над ним, он вскочил на скалу, грозно размахивая кинжалом в одной руке и пистолетом в другой. Почти полная луна ярко освещала его.

Старый Дионисио только этого и ждал, и в то время, как собаки продолжали заливаться неистовым лаем, а женщины заглушали их лай своими криками, он спокойно прицелился из ружья, выстрелил…и разбойник упал с простреленной грудью.

* * *

Дон Дионисио, скромно отбиваясь от расточаемых ему похвал, сказал как-то несколько дней спустя:

– Есть о чем толковать. Со сворой хороших собак, с надежным ружьем и с твердым сердцем на тигра может охотиться всякий.

Карлос Рейлес

Примитиво

Примитиво окинул восторженным взглядом мощные спины баранов.

– Вот бы мне несколько таких! Выгодное дельце… А этот… а? Вот таких мне и надо!

И, повалив одного барана, он ухватил его за ногу.

– Какая прекрасная порода! У него было очень густое руно, большая голова и короткие ноги.

Примитиво снял пончо и запустил свои жесткие пальцы в шерсть на спине барана, потом ощупал бока и, наконец, быстрым, привычным движением выдернул несколько волосков шерсти и принялся рассматривать их против света.

– Отличная вьющаяся прядь, – сказал он.

И, обратившись к хозяину, который с улыбкой смотрел на него, он спросил:

– А этот, дон Хуан, он тоже из «соленых»?

– Еще бы! Вы только посмотрите на него, один из самых чистокровных. Но у меня есть и подешевле…

– Нет, хозяин, я собрался с силами и решил уже не льститься на дешевку, – ответил крестьянин, засмеявшись наивным смехом ребенка, довольного своей шалостью.

– Молодец, Примитиво, правильно решил!

– Что поделаешь? Надо рисковать; кто не рискует – тот ни с чем и остается.

В восторге от того, что он приобретет несколько экземпляров этих прекрасных животных, он почувствовал потребность стать откровеннее. А может быть ему хотелось усыпить свои собственные сомнения, и поэтому он стал объяснять присутствовавшим все выгоды, которые он получает, покупая племенных баранов.

Всякий раз, когда ему приходилось делать лишние расходы, он считал долгом оправдывать свой поступок. Он был человеком простодушным. Между тем хозяин взглянул на номер и клеймо выбранного барана.

– Ну, для тебя, так и быть, уступлю его за тридцать пять.

Примитиво стал сосредоточенно вычислять что-то:

– Шерсть сотни овец, – считал он, – но починка загонов… и приплод. Одного ягненка я продал… – и, закинув за спину кнут, который носят погонщики скота, он предложил: – послушайте, дон Хуан, ведь я человек бедный! Уступите за тридцать, я возьму троих.

Они долго торговались и наконец дон Хуан, который по-настоящему уважал этого работящего и честного соседа, уступил. Примитиво, не скрывая своей радости, снова залез в стадо баранов. Он не чувствовал, как раздвоенные копыта наступали ему на ноги, как толкали его крепкие загнутые рога; он щупал одного, запускал пятерню в руно другого, внимательно рассматривал складки на коже у третьего, который был подальше. Хозяин ласково улыбался.

«Ну, а теперь мне пора домой, и поскорее. Только бы не случилось со мной беды…» – подумал он, затягивая потуже пояс. Какая-то тревога мелькнула в его глазах.

* * *

Медленно возвращаясь домой по холмам и равнинам, останавливаясь время от времени, чтобы дать отдых своим баранам, он строил радужные планы и давал волю своему воображению, пока не ощутил легкой тошноты от бродившего в нем напряженного счастья.

Его овцы не отличались хорошими качествами, и необходимо было улучшить их; теперь, с притоком хорошей крови, он надеялся быстро достигнуть улучшения.

И он улыбнулся от удовольствия.

Потом с чувством наслаждения, которое испытывает озябший человек, добравшийся до очага, он стал воспроизводить в памяти все те затруднения, какие ему пришлось преодолеть, чтобы скопить скромную сумму денег, давшую ему возможность избавиться наконец от рабства наемного труда и начать работать самостоятельно. И, глядя на мохнатые макушки баранов, он снова видел себя ребенком, идущим за телегой и убаюкиваемым монотонным скрипом оси. Сколько холодных утр! Сколько ночей под открытым небом! Потом он вспомнил себя здоровым двадцатилетним парнем, который брался за любую работу: возчика, погонщика стад, за стрижку овец; в двадцать пять лет он работает сдельно на большой ферме и наконец сам становится фермером и владельцем нескольких овечек, которые быстро размножаются, благодаря его заботливому, почти отеческому уходу.

Да, Примитиво умел работать! Когда ягненок, потерявший мать, дрожал от холода и голода, он нежно укутывал его своим пончо и приносил в ранчо; там у огня ягненок оживал, а Примитиво растирал его, давал ему молока с коньяком. Это повторялось так часто, что Примитиво ходил всегда окруженный множеством ягнят, которые прыгали вокруг него так весело, словно паслись на лугу вместе с матерью. Примитиво гладил их, вытаскивал репейник из их шерсти, а по вечерам водил их на пруд, чтобы дать им пощипать зеленой и сочной береговой травы.

Казалось, что за это они были особенно благодарны ему; на обратной дороге они становились у него между ног, кусали его широкие штаны или мешали ему пройти, вставая перед ним с дерзким видом и смотря на него большими, веселыми, лучистыми глазами. И Примитиво, видя их такими здоровыми и резвыми, сам испытывал чувство глубокой и чистой радости, расширявшей его грудь.

Если, осматривая загоны, он замечал, что какой-нибудь новорожденный ягненок слишком слаб, он опрокидывал мать, чтобы раскрыть ей сосцы, скрытые под слипшейся шерстью. Во время грозы он запирал свои стада; он оберегал их от бича овец – сагуайпе [Личинка, паразитирующая на печени овцы – Здесь и далее примеч. переводчика], заставляя их во все времена года лизать куски соли. Летом Примитиво ходил со своим стадом по холмам или по берегам ручьев, где трава была нежнее и где овцы запасались здоровьем.

Какой-то человек, скакавший галопом ему навстречу, прервал его мысли. Когда тот приблизился, он подумал:

«Это – брат. Что там случилось?».

Всадник был нарядно одет, и Примитиво продолжал думать:

«Да, этому хорошо. Он не работает и проводит время в забавах, у него всегда найдутся монеты в поясе, серебряный кинжал и красивые пряжки.. А у меня…» – И, надвинув шляпу на глаза, он ждал.

Брат Примитиво был образцом опасного гаучо. У него было худое безбородое лицо индийского метиса; нижняя челюсть была широкой, как у охотничьих собак, и взгляд хитрый. Однако он мог нравиться, когда, улыбаясь, показывал свои белые зубы. Он никогда не работал и жил азартными играми. Он называл себя вождем белых и слыл среди своих храбрецом. Может быть, благодаря этой репутации, он пользовался успехом у женщин и без зазрения совести брал у них деньги, когда капризное счастье изменяло ему за зеленым сукном. Помимо всего, это был человек не склонный к унынию. В самые трудные моменты у него не переводились деньги, он никогда не терял своего вида праздного и независимого парня, его гордость и самонадеянность не уменьшались. У него была гибкая фигура и выпуклая грудь, он любил принимать дерзкие, почти вызывающие позы.

Братья не любили друг друга: в их жилах текла разная кровь. Отец Примитиво, мирный и работящий чужестранец, умер с душой преисполненной ненависти к человеку, укравшему у него жену и усадьбу. Похититель стал отцом Хайме. Оба сына были похожи каждый на своего отца. У одного были мирные добродетели народов, укрощенных долгими десятилетиями тяжелого труда; у другого – привычки человека, рожденного во время войны, коварство и хитрость преследуемого бандита и философия бродяги – черты, характеризующие тип гаучо лет пятьдесят тому назад.