Аномалия. Выжженная сталь

Алсина Ка.

Аномалия. Выжженная сталь

Пролог.

Не будет взрыва. Встретившись в упор,

Две частоты, что шли на истребленье,

Сливают Жизнь и Смерть в единый хор,

Вводя их в Резонанс и примиренье.

На плацу Септена стояла такая тишина, что было слышно, как замерзает дыхание в легких сотни людей, наблюдавших за происходящим. Над каменными сводами кружили вороны, предчувствуя скорый пир. Сегодня был день «Первого Касания» — обряд, который должен был окончательно подтвердить право наследника престола на его темный титул.

Мортис стоял в центре круга, его черная мантия казалась дырой в пространстве на фоне ослепительно белого снега. Ему было двадцать, но в его глазах застыла усталость тысячелетнего старика. Он не смотрел на Магистра, не смотрел на своего деда, наблюдавшего с балкона. Его взгляд был прикован к своим рукам, затянутым в плотную кожу перчаток.

— Приступить, — сухо скомандовал Магистр.

В круг вывели осужденного — одного из Забытых, пойманного на краже магических кристаллов. Мужчина дрожал, его глаза были расширены от ужаса. Он знал, кто перед ним.

Мортис медленно стянул правую перчатку. Кожа под ней была бледной, почти прозрачной, с едва заметным сероватым отливом. Он сделал шаг вперед. Каждый его вдох отзывался в ушах окружающих как предсмертный хрип.

— Пожалуйста... — прошептал Забытый.

Мортис не ответил. Он не ненавидел этого человека. Он вообще ничего не чувствовал, кроме привычного холода, пульсирующего в венах. Его ладонь коснулась щеки мужчины.

Это не было ударом. Это было едва уловимое движение, почти ласка. Но в ту же секунду снег под ногами Забытого почернел. Цвет жизни ушел из его кожи мгновенно, сменившись пепельной серостью. Мужчина не закричал — его легкие просто перестали работать. Через три секунды у его ног лежала лишь пустая оболочка, прах, который начал рассыпаться под порывами северного ветра.

Мортис замер, глядя на то, что осталось от человека. В его голове снова взревел хор теней, требуя еще. И в этот момент, в толпе, наблюдавшей за происходящим, он почувствовал это.

Среди сотен испуганных, завистливых или восхищенных сознаний вспыхнула искра. Она была такой яркой, такой живой, что Мортису на секунду показалось, будто его ударили в грудь. Он резко обернулся.

Там, в самом конце толпы, стояла девчонка. На её шее, вопреки зимнему холоду, пульсировала серебряная вена под кожей. Она не отвела взгляд. Она смотрела на него не с ужасом, а с яростью и... странным, пугающим любопытством.

В её присутствии холод в его руках на мгновение отступил. Мортис еще не знал её имени. Он не знал, что эта «Забытая» — единственное существо на Материке, которое может вернуть жизнь туда, где он оставил пепел.

Он просто натянул перчатку обратно, скрывая свое проклятие, и подумал: «Она не боится Смерти. Значит, она еще не знает, что я уже иду за ней.»

Глава 1.

В сером цвете — не пустошь, а тишь перед бурей,

Там заперты краски со всех уголков.

Они ждут того, кто сквозь тучи лазури

Сумеет разбить преломленьем засов.

По легенде, наш мир был рожден из священного и страстного союза Солнца и Луны. Они и были нашими первородными Богами, которым мы неустанно поклонялись и в слепящем свете дня, и в бархатной тьме ночи. В своей щедрости они даровали человеку силу, создав Дарованных — касту избранных, стоящих на ступень ближе к небесным покровителям. Я видела их, когда ребенком впервые попала в шумную и величественную столицу: одни лёгким взмахом руки повелевали упрямым ветром, другие играли с ревущим огнем, словно с ласковым ручным зверем, третьи повелительным жестом управляли буйной водой, а четвертые молчаливо возделывали иссушенную землю, заставляя её плодоносить вопреки природе.

Существовали и Целители — особая, почитаемая каста. Они исцеляли не только израненное плотским железом тело, но и надломленный разум, действуя словно искусные музыканты, аккуратно касающиеся и настройке поддающиеся струнам человеческой души. Одним из таких магов был и мой отец. В народе его считали самым могущественным Целителем Септена, ведь его пальцам были подвластны даже самые темные, гниющие раны и проклятые заклятья.

Кроме того, мир изобиловал и другими, более узкими, но не менее опасными дарами: проникновение в чужие мысли, тонкая поисковая магия, способная найти иголку в бескрайней пустыне, прямая магия управления слепящими молниями. Кто-то умел плести непроницаемые иллюзии, а кто-то — вливать чары в предметы, создавая артефакты невероятной мощи. Но самые редкие, поистине пугающие дары принадлежали лишь правителям наших государств.

Материк был жестко разделен на четыре государства, и каждое из них имело свою уникальную, выкованную веками форму правления. На морозном Севере и палимом солнцем Юге правили лишь по одному монарху, в то время как на Западе и Востоке у руля всегда стояла гармоничная пара правителей. Наследниками трона становились не просто первенцы, а те, кто обладал редчайшей, драгоценной силой, передающейся словно бесценный камень из поколения в поколение. Этот магический камень крови был символом власти, но вместе с тем и невыносимым бременем ответственности. Те, кто носил его в своей сути, обязаны были доказать, что достойны столь великого и опасного дара.

Но существовали и те, кого Боги по какой-то неведомой и жестокой причине обделили своим благословением. Нас называли Забытыми. И такой и была я.

По законам нашего мира, сила должна проснуться в человеке строго до восемнадцати лет. У всех это происходит в совершенно разный временной промежуток: у кого-то в бессознательном младенчестве, у кого-то в беззаботном детстве, у третьих — в мятежном юношестве. Но если к восемнадцатой весне чуда так и не произошло — ты официальный приговор. Ты пустой сосуд. От тебя безжалостно отворачиваются все, словно от бракованного зеркала, которое отражает совсем не то, что хочется видеть общество. Отворачиваются даже родные матери и отцы.

К счастью или к глубочайшему несчастью, мои родители бесследно исчезли, когда мне исполнилось всего пять лет. Я до сих пор ношу в себе этот мучительный вопрос и не знаю ответа: бросили бы они меня со временем, увидав мои «пустые» глаза, или же их родительская любовь оказалась бы сильнее вековых догм и предрассудков?

Главной и неизгладимой чертой Забытых были глаза. Когда истинная сила просыпалась в теле Дарованных, их радужки окрашивались в яркие, насыщенные цвета стихий и чар. Но наши глаза... наши навсегда оставались серыми, блеклыми, похожими на безжизненное предгрозовое небо в холодный осенний день.

Однако у меня была еще одна скрытая особенность — странная, слегка выпуклая вена на правой стороне шеи. Мне часто казалось, что в моменты сильного эмоционального напряжения или глубоких раздумий она еле заметно пульсирует и светится мягким, почти призрачным светом. Всю свою сознательную жизнь я тщательно прячу этот изъян под высокими воротниками и плотными шарфами. А тем редким зевакам, которым все-таки удавалось случайно его разглядеть, я небрежно лгала, что это лишь некрасивый шрам, оставшийся после тяжелого падения в раннем детстве.

Меня зовут Вита, и долгое время я была искренне уверена, что звенящее одиночество — это мой единственный верный спутник до конца дней. У меня не было никого: ни родителей, чьи облик и лица практически полностью стерлись из детской памяти, оставив после себя лишь едва уловимый фантомный запах сушеных луговых трав и резкого озона перед грозой, ни братьев, ни сестер.

Единственной яркой и живой нитью в этой серой, грубой пряже моей судьбы была Лира. Её мать, Селена, приютила меня в своем скромном доме, когда мои родители так внезапно исчезли, оставив после себя лишь оглушающую, звенящую пустоту. Как выяснилось позже, Селена была верной помощницей и близкой подругой моей матери еще в те времена, когда они обе жили на далеком и богатом Востоке. Она была простой женщиной, без громкого дворянского титула и без капли магии, но с огромным, чистым и бесконечно любящим сердцем. Когда над головами моих родителей сгустились темные тучи, именно простым и надежным рукам Селены моя мать доверила самое дорогое, что у нее было.

Я до сих пор с трепетом помню тот прохладный вечер, когда Селена, со слезами на выцветших глазах, крепко прижимала меня, дрожащую, к своей груди и тихо шептала:

— Твоя мама умоляла сберечь тебя, Вита. Она повторила перед уходом, что ты — их величайшее, бесценное сокровище, и абсолютно не важно, проснется ли в тебе хоть когда-нибудь магическая искра. Я никогда не брошу тебя, девочка моя, что бы ни случилось.

Селена действительно вырастила меня как родную дочь, не деля кусок хлеба на «свой» и «чужой». Её собственная дочка, Лира, была чуть младше меня. Маленького роста, с непослушными каштановыми волосами по плечи, худощавого, почти хрупкого телосложения, она смотрела на этот мир точно такими же серыми, «пустыми» глазами, как и я. На правах старшей я часто называла ее просто сестренкой, а она в ответ шутливо дразнила меня «меченой» из-за моей шеи с подозрительной веной, искренне веря в историю про детский шрам.

— Посмотри на это бесконечное небо, Вита, — часто повторяла мне Лира, когда мы сидели на крыльце и делили одну черствую корку хлеба на двоих. — Облака сегодня тяжело-серые, совсем как наши с тобой глаза. Но ведь там, за этой хмурой густотой, всё равно прячется великое Солнце. Оно не исчезло, оно просто ждет своего часа, чтобы пробить эту тьму.

Селена была нашей единственной опорой и защитой, но суровый, беспощадный климат Северного Септена и многолетний тяжелый труд на износ окончательно подкосили её и без того слабое здоровье. Мучительный кровавый кашель медленно, день за днем забирал её жизненные силы. За неделю до своей печальной кончины, когда она уже почти не поднималась с холодного постельного ложа, Селена слабеющим жестом подозвала меня к себе. Её дрожащие, исхудавшие руки с темными венами протянули мне небольшой, но тяжелый сверток, аккуратно обернутый в плотную, потемневшую от времени ткань.

— Возьми это, Вита, — тихо, с трудом переводя дыхание, произнесла Селена, вкладывая сверток прямо в мои ладони. — Это дневник твоей матери. Она отдала его мне в ту самую последнюю ночь перед их исчезновением и велела передать тебе только тогда, когда ты окончательно повзрослеешь. В нем вся её жизнь, вся её скрытая правда. Храни его пуще собственного глаза и всегда помни, кто ты есть на самом деле.

Через несколько дней Селены не стало. Наш скромный мир окончательно сжался до крошечного, обдуваемого всеми ветрами островка посреди безжалостного океана невзгод. Мы выживали, в буквальном смысле цепляясь друг за друга с Лирой, и благодаря этой поддержке окружающий нас суровый край уже не казался таким безнадежным. Дневник матери стал моей самой глубокой тайной, моим святилищем и главным сокровищем.

Мы продолжали жить в Септене — на самом жестком и бескомпромиссном севере Материка. Наш правитель, король Борелис, был подобен стихийному ледяному шторму: его прикосновение несло мгновенную смерть, но лишь тогда, когда он сам осознанно открывал для нее внутренние двери. Но вот его внук и единственный законный наследник, Мортис... он был самой воплощенной Смертью, принудительно запертой в молодом человеческом теле. Его прикосновение безжалостно лишало жизни любое живое существо, даже если он сам отчаянно этого не хотел.

В народе шептались, что его чудовищный дар проснулся в самую первую секунду рождения. Едва появившись на свет, его крошечная младенческая ладонь случайно касалась теплой щеки матери — и её жизнь тут же оборвалась, словно нежный лепесток, моментально прибитый лютым морозом. Одна за другой гибли от случайных касаний кормилицы и няни, пока огромный замковый комплекс окончательно не опустел, оставив проклятого ребенка расти в глухом коконе из бесконечной вины.

— Он — явное проклятие и позор нашего северного рода, — шёпотом говорила Лира, когда мы тушили свечу и устраивались на ночлег под старыми одеялами.

— Нет, он — его высшая, хоть и трагическая точка эволюции, — привычно спорила я с ней в темноте, не отрываясь от сложных формул и расчетов на обрывке пожелтевшего пергамента. — Это чистый биологический тупик, а не проклятие.

— Но ведь он вершит судьбы людей одним лишь случайным касанием пальца! — продолжала настаивать сестренка.

— Да, но у каждого магического импульса есть своя природа и волновая структура. Это можно объяснить логикой и физикой процесса. Если бы я только могла исследовать его феномен или хотя бы узнала его получше, я уверена, что смогла бы разгадать секрет его силы и найти нейтрализатор, — твердо отвечала я.

Лира лишь сокрушенно закатывала глаза и тяжело вздыхала, прекрасно понимая, что любой научный спор со мной заранее обречен на провал.

Далеко на юге, в жаркой Мериде, безраздельно властвовала королева Аустра. Если наш северный Мортис физически забирал жизнь, то Аустра искусно забирала саму человеческую суть. Её магия была похожа на тончайший, невидимый шелк, который она беззастенчиво продевала сквозь чужие мысли и желания, превращала грозных королей, генералов и бесстрашных героев в послушных марионеток. Она мгновенно находила глубочайшие слабости и потаенные страхи, виртуозно копалась в чужой памяти, манипулировала эмоциями, пока сам человек даже не догадывался, что его разум давно стал вечным пленником ее изощренных чар.

В записанной истории Материка она являлась единственной за последние сто лет владелицей столь пугающего и абсолютного дара. Ее сила была редкой, как идеальный алмаз, и смертоносной, как капля концентрированного яда. Она правила как абсолютный тиран, но ее власть была незаметна глазу, а сердце оставалось холодным, словно глубинный лед. В трактирах давно ходили слухи, будто Борелис и Аустра тайком замыслили свергнуть остальных правителей и разрушить веками существовавшую систему баланса, но пока это оставалось лишь сплетнями. Я слышала эти шепотки еще совсем ребенком, и вот, два десятка лет спустя, на карте мира ничего не изменилось.

На западе, в туманном Оциденте, Цазис и Тали правили как единый, неразрывный организм: он мог локально замедлять течение времени, а она — безошибочно читала чистую правду в умах людей. Они казались двумя крылами одной величавой птицы, парящей над миром. Вместе они представляли собой не просто правителей, а абсолютно непобедимую союзную силу.

А на благодатном востоке лежал Ориес, где правили король Эрис — провидец, способный заглянуть в судьбу всего Материка, и королева Сира. Сира обладала даром созидания: она могла вырастить вековой густой лес из одного-единственного сухого семени, но была абсолютно неспособна воскресить умершего человека. С такой созидательной силой, как у Сиры, за всю историю Материка рождалось всего три Дарованных: сама королева, её недавно почившая венценосная бабушка и… моя родная мать, которая являлась прямой кузиной её величества.

Именно из материнского дневника, переданного мне Селеной, я узнала эту шокирующую правду. В детстве я смутно помнила, как мама своими теплыми ладонями согревала замерзших, мертвых птенцов, и они оживали, с чириканьем взлетая в небо. Она действительно могла вдохнуть жизнь в засохший цветок. Но она сознательно отказалась от притязаний на трон и высшего общества ради искренней любви к простому, но гениальному целителю с Севера — моему отцу. Они уехали в глушь Септена, где через три года счастливой жизни появилась на свет я.

По сути, в моих венах текла королевская кровь, и я являлась прямой наследницей Востока. Но обо мне все давно забыли или даже не догадывались о моем существовании. Впрочем, какая из меня королева — без единой капли проявленной магии, с серыми глазами Забытой? Я тщательно хранила эту тайну и никому не распространялась о родстве с её Величеством, бережно охраняя тот покой и скромную жизнь, ради которых моя мать когда-то пожертвовала всем государственным величием.

А в самом центре Материка, на стыке всех четырех границ, сияла Школа Высших, подобно неприступному, идеально ограненному алмазу. В её древних стенах оттачивают свои таланты лишь самые выдающиеся избранные. После выпуска они получают право служить при дворе любого из государств по собственному выбору. Попасть в эту обитель элиты — задача практически невыполнимая. Это как вручную покорить гладкую вершину неприступной горы, где каждый шаг выверен и смертельно опасен. Обычно этот порог пересекают только Дарованные — те, кого природа от рождения отметила щедрой рукой.

Забытым закон формально тоже разрешает попробовать свои силы на вступительных испытаниях, но это скорее жестокая насмешка традиций: до сегодняшнего дня ни один «пустой» не смог пройти даже первое испытание.

Но я твердо решила стать первой Забытой за всю многовековую историю Материка, которая уверенно ступит на порог этой легендарной школы. Я не верю в слепую судьбу, я верю в знания, логику и гибкость человеческого ума. Я готова бросить вызов всей вековой системе и доказать абсолютно каждому, что даже самые забытые и обесцененные способны стать лучшими из лу