Чужая невеста. Любовь или долг?

Слышу сдавленный смешок, чье-то:

– Давай, Артем, не теряй времени!

К горлу подкатывает тошнота. Хочется развернуться и с размаха врезать этому умнику, но я вынужден держаться.

Веду Олесю через зал, чувствуя, как ее рука дрожит в моей, как она пытается идти ровно, гордо, но тело выдает ее – оно напряжено, как струна.

Машина Шрама – черный внедорожник, дорогой и агрессивный. Я практически вталкиваю жену на пассажирское сиденье, захлопываю дверь. Сажусь за руль, завожу мотор. Рев двигателя заглушает тишину, что повисла между нами.

Еду молча. Олеся сидит, прижавшись к дверце, смотрит в темное окно. Ее отражение – бледное пятно на черном стекле. Я вижу профиль, сжатые губы, опущенные ресницы. Она не плачет. Просто, замерев, смотрит вдаль.

Особняк. Логово бандита.

Бетон, стекло, высокий забор с колючкой. Безвкусный памятник деньгам, добытым грязью.

Я останавливаюсь у входа, глушу двигатель. Тишина обрушивается, давящая и тяжелая.

– Выходи, – говорю, даже не глядя на девушку.

Она медленно открывает дверь, выходит.

Стоит на гравийной дорожке, оглядывая фасад. В ее позе не страх, а отчуждение. Будто она смотрит на инопланетный корабль.

Подхожу и хватаю ее за локоть. Жестко, по-хозяйски. Веду к двери.

Ключ поворачивается в замке с громким щелчком, который эхом отдается в пустом холле.

Внутри пахнет дорогой строительной химией, новым деревом и… пустотой.

Никакой жизни. Склеп для имиджа.

Включаю свет. Хрустальная люстра вспыхивает, заливая все холодным, бездушным блеском.

– Добро пожаловать домой, – мой голос звучит насмешливо-зловеще в этой гулкой пустоте.

Олеся молча проходит в центр холла, ее белое платье кажется призрачным пятном в этом каменном мешке. Она поворачивается ко мне.

– И что теперь? – ее голос тихий, но ровный. В нем нет истерики. Есть только усталость.

– Теперь, – говорю, снимая пиджак и бросая его на ближайшее кресло, – мы поднимаемся наверх. И ты получишь свои доказательства. Сполна.

Подхожу к девушке вплотную. Она не отступает. Смотрит прямо на меня. Ее вызов разжигает во мне что-то темное, чужое.

Ярость на всю эту ситуацию, на себя, на ее отца, на полковника.

– Ты думаешь, я испугаюсь? – спрашивает, дерзко вздернув подбородок.

– Думаю, ты не представляешь, что вообще тебя ждет, – отвечаю, и это чистая правда.

Я беру ее за руку и веду по лестнице. Мраморные ступени отдаются глухими шагами. Она не сопротивляется. И эта ее покорность обжигает сильнее, чем сопротивление.

Спальня Шрама…

Царство пошлой роскоши.

Огромная кровать под балдахином из тяжелого бархата, зеркала в золоченых рамах, ковер, в котором тонут ноги.

Я толкаю дверь, впускаю Олесю первой.

Она останавливается на пороге, замирая. Ее плечи слегка подрагивают.

Вхожу следом, закрываю дверь. Звук щелчка замка окончателен, как приговор. Поворачиваю ключ, вынимаю его и кладу в карман.

– Первая брачная ночь, – говорю, останавливаясь в нескольких шагах от жены бандита. Я не подхожу ближе. Пусть боится неизвестности. Пусть ее мозг рисует картины похуже любой реальности. – Та самая. Которая должна развеять все твои сомнения. Которая докажет тебе, что я – именно тот, кем должен быть. Холодный, расчетливый ублюдок, который получил тебя как приз. Как гарантию. Как вещь.

Она медленно поворачивается ко мне. Лицо бледное, как полотно. Но глаза…

В глазах не слезы. В глазах лед. И ненависть.

Такая концентрированная, что, кажется, ею можно отравиться.

– Не смей, – шипит на меня дикой кошкой. – Не смей ко мне прикасаться.

Делаю шаг вперед. Олеся отступает, до тех пор, пока ее пятки не упираются в край кровати.

– Ты сама этого хотела, – мой голос звучит хрипло. Я не играю сейчас. Я говорю правду. Она вызвала меня на бой. Она поставила под угрозу все – операцию, мою жизнь, возможно, свою. – Ты потребовала доказательств. Ты усомнилась во мне. В своем муже. В бандите. Ты думаешь, такие, как я, прощают сомнения?

Еще шаг. Расстояние между нами сокращается до вытянутой руки. Я вижу, как бешено бьется пульс на ее тонкой шее.

– Я не твоя вещь, – в ее голосе прорывается отчаянная, бессильная ярость.

– А кто же ты тогда? – спрашиваю, наклоняясь так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я вижу каждую ее ресницу, каждую золотистую веснушку у виска. – Твой отец отдал тебя. Как плату. Как пешку. Меня не интересуют твои чувства. Меня интересует факт. Ты – моя жена. На бумаге. И по закону этого болота, в котором мы все барахтаемся. И сегодня ночью этот факт станет… осязаемым.

Поднимаю руку и провожу обратной стороной пальцев по ее щеке. Легко, едва касаясь. Ее кожа невероятно мягкая, горячая.

Девушка вздрагивает, как от удара током, и открывает глаза. В них помимо ненависти теперь полная растерянность.

– Боишься? – спрашиваю тихо, почти ласково, и этот контраст пугает, наверное, сильнее любой грубости.

Молчит, судорожно глотая воздух. Грудь вздымается в тесном корсете.

– Ты должна бояться, – продолжаю, отводя руку. – И помнить: ты первая затеяла эту игру. И теперь придется играть до конца. Раздевайся.

Последние слова я произношу холодно, отстраненно, как приказ. В них нет похоти. Есть демонстрация власти. Абсолютной и безраздельной.

Олеся замирает, глядя на меня с таким выражением, будто я предложил ей шагнуть с обрыва.

В комнате повисает тишина, такая густая, что в ней можно задохнуться.

Этот момент, эта пауза и есть самая жестокая часть спектакля. И я, Дмитрий Мелихов, ненавижу себя за каждую ее секунду.

Но в данный момент я не офицер. Я бандит. Шрам.

А Шрам не знает сомнений…