Серёжа. Человек, который учился жить

Сергей Ланг

Серёжа. Человек, который учился жить

Глава 1. Сергей Александрович

На заводе его называли Сергей Александрович.

Не всегда, конечно. В курилке могли и просто Серёгой, если он не слышал. В старой смене ещё оставались двое, которые помнили его мастером, худым, злым, с вечным термосом под локтем и красными глазами после ночной выработки. Они иногда говорили «Серёг» и потом будто сами спохватывались: перед ними уже давно сидел не мастер смены, а исполнительный директор, человек в чистой рубашке, с машиной у проходной и правом остановить линию одним коротким распоряжением.

Но в кабинете, на планёрках, в переписке, на аудитах, перед собственниками, перед начальниками участков, перед поставщиками, которые пытались продать очередное чудо-сырьё с красивой презентацией и мутным составом, он был Сергей Александрович.

Имя стояло на нём как костюм.

Утро началось с запаха мокрой муки в приёмке. Где-то в соседнем цехе опять сбоило дозирование, и эта сладковато-серая пыль стояла в воздухе так, будто завод всю ночь дышал через старый мешок. На мониторе в переговорной висела таблица: сырьё, поставщик, отклонение, риск, корректирующее действие. Сергей смотрел на строки и видел не строки, а чужую безответственность, аккуратно уложенную в ячейки.

- По протоколу всё закрыто, - сказал начальник лаборатории. - Формально претензий нет.

Формально.

Сергей сжал переносицу двумя пальцами. Он спал четыре часа. До этого был созвон по новой линейке, потом переписка с юристами, потом мать звонила два раза подряд, и он не взял. Потом открыл новости, хотя давно обещал себе не открывать ночью. И снова не смог уснуть.

В новостях было всё то же. Новые формулировки, новые запреты, новые лица, которые говорили ровными голосами вещи, от которых внутри что-то скукоживалось, как белок на горячей сковороде. В комментариях люди желали друг другу смерти с такой лёгкостью, будто обсуждали скидку на сахар. Вчерашний поставщик, с которым они десять лет работали без скандалов, прислал в общий чат картинку с лозунгом и смеющимся смайлом. Технолог из соседнего отдела поставила сердечко. Потом ещё кто-то. Потом ещё.

Сергей закрыл чат, но картинка всё равно осталась под веками.

- Сергей Александрович? - позвал начальник лаборатории.

- Что?

- Решение какое?

Решение.

Он поднял глаза на людей за столом. Все ждали. Смотрели кто в ноутбук, кто в распечатки, кто на него. Им нужно было, чтобы он сказал: эту партию берём в переработку, эту держим, этим пишем претензию, тут пересчитываем рецептуру, тут поднимаем температуру, тут не паникуем. Так было всегда. Он приходил, слушал, ругался, считал, принимал решение. Завод после этого продолжал жить.

Ему вдруг стало ясно, что он умеет поддерживать жизнь цеха, но не умеет поддерживать свою.

Мысль была короткая, почти глупая. Она не звучала красиво. Она просто легла на стол между протоколом входного контроля и стаканом с остывшим чаем.

В переговорной пахло пластиком, кофе из автомата и мокрой мукой. За стеклом по коридору прошёл мастер смены - молодой, быстрый, с телефоном у уха. Сергей на секунду увидел себя в нём: тот же наклон головы, та же походка человека, который не идёт, а всё время не успевает.

- Партию держим, - сказал Сергей. - До подтверждения. Документы от поставщика повторно. Лаборатория - расширенный контроль. Производство - без самодеятельности. Если кто-то опять начнёт «по опыту нормально», я его лично выведу за проходную.

Сказал ровно. Как надо.

Люди записали. Таблица получила новую жизнь. Завод вздохнул и пошёл дальше.

А Сергей остался сидеть.

После планёрки его поймал у окна коммерческий директор. Лицо у того было бодрое, утреннее, как рекламный буклет, который забыли выбросить после выставки.

- Слушай, ты видел, что приняли? - спросил он и кивнул на телефон. - Теперь хоть порядок будет. А то развели, понимаешь, свободомыслие. Заводу дисциплина нужна, стране тоже.

Сергей посмотрел на него. На аккуратную бороду, на дорогие часы, на ровные зубы. На человека, с которым они вместе вытаскивали завод из таких ям, что не всякий собственник полез бы смотреть. Нормальный мужик был. Вроде бы нормальный.

- Ты сейчас о чём? - спросил Сергей.

- Да в целом. О людях. Меньше будут языками чесать, больше работать.

За стеклом погрузчик взвизгнул задним ходом. Коротко, тонко, будто кто-то нажал на нерв.

- А если человек не согласен? - спросил Сергей.

Коммерческий пожал плечами.

- Значит, пусть помолчит. Все умные стали. У меня отец всю жизнь пахал, не рассуждал. И нормально.

Сергей ничего не ответил.

Он сам всю жизнь пахал. С мастера смены. С ночных недовесов, разбитых насосов, сорванных отгрузок, сменных журналов, цехового мата, дешёвых обедов из контейнера, первых премий, первых людей в подчинении. Он пахал так, что иногда забывал, как пахнет зима без заводского пара. Он пахал, чтобы однажды купить квартиру, машину, право не объяснять никому, почему устал.

Квартиру купил.

Машину купил.

Право не объяснять - нет.

Телефон завибрировал в руке. «Мама».

Он сбросил.

Коммерческий ещё что-то говорил: про рынок, про патриотизм, про дисциплину, про «теперь по-другому нельзя». Слова не долетали. Они превращались в серый шум, такой же, как мука в приёмке. Сергей смотрел в окно на заводской двор. Там двое рабочих тащили пустые поддоны. Один поскользнулся, второй засмеялся и подал руку. Обычное движение. Простое. Живое.

И почему-то именно от него внутри всё окончательно треснуло.

Не от закона. Не от новости. Не от коммерческого. Не от смайлов в чате. А от этой руки, которую один мужик подал другому без лозунга, без приказа, без протокола.

Сергей вернулся в кабинет, закрыл дверь и сел за стол. На мониторе висел почтовый ящик. Входящие, задачи, отчёты, правки, договоры. Всё было как всегда. Только он больше не мог.

Он открыл сайт объявлений, потом закрыл. Потом открыл снова.

Четырёхкомнатная квартира. Адмиралтейский район. Улица Декабристов. Рядом с Мариинским театром.

Фотографии были старые, ещё с прошлой оценки. Высокие потолки. Паркет, который он всё собирался отциклевать. Кухня, где он чаще разогревал еду из доставки, чем готовил. Большая комната, в которой никто не собирался. Окна, за которыми Петербург был красивым даже тогда, когда внутри всё сгнивало от усталости.

Он долго смотрел на эти фотографии и не узнавал свою жизнь.

Телефон снова завибрировал.

«Серёж, ты живой? Просто ответь».

Он написал: «На совещании».

Потом стёр.

Написал: «Живой».

Отправил.

Через минуту пришло: «Ты ел?»

Сергей положил телефон экраном вниз. Потом поднял, открыл черновик объявления и впервые вслух сказал пустому кабинету:

- Всё.

Слово получилось не громкое. Даже не злое.

За стеной кто-то смеялся. В цехе шёл продукт. Таблица обновлялась. Завод жил.

Сергей Александрович сидел за столом и чувствовал, как с него медленно сползает имя.

Глава 2. Декабристов

Квартиру продали быстрее, чем он ожидал.

Он думал, что будет время передумать. Что покупатели будут ходить, щёлкать языками, торговаться за вид, за паркет, за старые трубы, за подъезд, за парковку, за всё то, что в Петербурге всегда одновременно достоинство и проклятие. Он думал, что город задержит его за рукав.

Город не задержал.

Пришла пара с риелтором. Женщина в длинном светлом пальто прошла по комнатам тихо, как по музею, в котором уже решила жить. Мужчина открыл окна, посмотрел вниз, спросил про перекрытия, про соседей, про документы. Риелтор улыбалась так, будто квартиру продавала не она, а сама судьба, только с комиссией.

- Рядом Мариинка, - сказала она. - Локация, конечно, редкая.

Сергей стоял у двери в кухню и думал, что за все годы ни разу не дошёл до Мариинки просто так. Проходил мимо, видел афиши, слышал из открытого окна чужую музыку, когда летом ветер шёл со стороны театра. Всегда было некогда. То планёрка, то командировка, то авария на линии, то новый запуск, то конец квартала, то начало квартала, то собственник прилетел, то проверка, то просто сил нет.

Локация была редкая. Жизнь в ней - нет.

После сделки он вышел на Декабристов с папкой документов в рюкзаке и неожиданно остановился. Воздух был влажный, плотный, с запахом камня, бензина и Невы, которая здесь не видна, но всё равно присутствует в лёгких. Проехал автобус, дрогнули стёкла в старом доме. У подъезда курил сосед с третьего этажа. Они знали друг друга в лицо десять лет, но ни разу не говорили дольше двух минут.

- Продал? - спросил сосед.

- Продал.

- Куда теперь?

Сергей хотел сказать: в Башкирию. Хотел сказать: в лес. Хотел сказать: подальше от всего этого. Но услышал, как это звучит, и пожал плечами.

- Посмотрим.

Сосед кивнул так, будто понял. Хотя понять было невозможно.

Вещи он разбирал три дня. Оказалось, что успешная жизнь оставляет после себя не богатство, а коробки. Зарядки от неизвестных устройств, визитки людей, которых он не помнил, галстуки с корпоративных мероприятий, две нераспечатанные кофемашины, подарочные наборы с логотипами поставщиков, стопки документов, старые журналы по пищевой промышленности, каталоги ингредиентов, чужие презентации, папки с пометками «важно», которые уже никому не были важны.

В шкафу нашёлся его первый заводской халат. Белый когда-то, теперь желтоватый на воротнике, с прожжённой точкой на рукаве. Он привёз его с первого производства почему-то как память. Тогда ему было двадцать с небольшим, и он боялся начальника смены так, что приходил на работу на сорок минут раньше. В кармане халата лежал старый карандаш, короткий, изгрызенный.

Сергей взял халат в руки и вдруг почувствовал не ностальгию, а злость.

На кого - непонятно.

Мать приехала на второй день.

Она стояла посреди большой комнаты, где уже сняли шторы, и от этого окна казались голыми. В руках у неё был пакет с едой: контейнеры, пирожки, банка чего-то тёмного, завернутая в полотенце.

- Я не маленький, - сказал Сергей вместо «привет».

- Я знаю, - ответила мать. - Маленькие так квартиры не продают.

Он взял пакет, поставил на пол. Хотел обнять, но не сделал. Она тоже не полезла. Только посмотрела на коробки, на пустые стены, на след от дивана на полу.

- Ты хоть понимаешь, куда едешь? - спросила она.

- Мам, не начинай.

- Я не начинаю. Я спрашиваю.

- В Башкирию.

- Башкирия большая.

- Я знаю.

- Там люди есть?

- В десяти километрах деревня.

Мать села на коробку с надписью «кухня». Коробка хрустнула под ней, но выдержала.

- В десяти километрах, - повторила она. - Серёж, ты магазин от дома через приложение заказывал, когда у тебя температура была тридцать семь и два.

- Там не будет приложения.

- Очень смешно.

- Я не шучу.

Она замолчала. В этом молчании не было согласия. Только усталость.

Сергей полез в пакет, чтобы занять руки. Пирожки были с капустой, аккуратно сложенные, каждый в бумажной салфетке. Банка оказалась вареньем. На крышке маркером было написано: «чёрная смородина 2024».

- Мам, ну зачем?

- Чтобы было.

- У меня будет еда.

- Сначала у всех всё будет.

Он резко поставил банку на подоконник.

- Ты можешь хоть раз не тревожиться? Просто один раз? Без этого «чтобы было», «ты ел», «там люди есть». Я взрослый человек.

- Я вижу.

- Нет, не видишь. Ты всё время видишь мальчика с температурой. Тебе удобно. Можно всю жизнь тревожиться и считать, что это любовь.

Она подняла глаза.

Сказал он не громко. Даже спокойно. И именно поэтому стало хуже. Грубые слова можно списать на срыв. Эти были прицельные.

- Серёжа, - сказала мать.

Он уже понял, что ударил. Но остановиться не смог.

- Мам, ты не заботишься. Ты просто боишься, что если перестанешь тревожиться за меня, у тебя вообще ничего своего не останется.

В комнате стало так тихо, что снизу, с улицы, донёсся смех туристов. Кто-то прошёл под окнами, сказал что-то про театр. Мать медленно встала с коробки.

- Варенье поставь в холодильник, - сказала она.

- Мам...

- Не надо. Ты прав, наверное. Взрослый человек сам знает, куда ему ставить варенье.

Она пошла к двери. Обулась. Не хлопнула. Это было хуже.

Сергей стоял посреди комнаты с банкой в руке и слушал, как её шаги уходят по лестнице. Потом сел на пол у стены, где раньше стоял книжный шкаф.

Перезвонить он не смог.

Не потому, что не хотел. Хотел. Даже телефон взял. Даже открыл её номер. Но между пальцем и зелёной кнопкой стояло что-то тупое, тяжёлое, директорское. Привычка не возвращаться туда, где ты уже оказался неправ.

Ночью он ел пирожки холодными. Они были вкусные. От этого стало ещё хуже.

Через неделю он уехал.

Дорога была длинная, с гостиницами, заправками, кофе в бумажных стаканах, грузовиками, полосами дождя, областями, где менялся воздух. Петербург не отпускал сразу. Он висел в зеркалах, в мокрой соли на кузове, в привычке держаться ближе к левой полосе, в сообщениях, которые продолжали приходить: бывшие коллеги, банки, риелтор, клиент с просьбой «глянуть по рецептуре, буквально одним глазом».

Сергей ехал и повторял себе, что всё сделал правильно.

Когда человек повторяет одно и то же слишком часто, значит, сам себе уже не верит.

Башкирия встретила не картинкой, а дорогой. Сначала нормальной, потом хуже, потом такой, где машина начала разговаривать днищем. Лес стоял по сторонам плотно, без рекламной мягкости. Не обнимал. Смотрел.

Участок был оформлен как ИЖС. В документах всё выглядело почти прилично: границы, назначение, подъезд, возможность строительства, вода по проекту через скважину. На деле перед ним лежала земля, на которой пока не было ничего, кроме колышков, следов техники, скошенной травы и ощущения, что он купил не дом, а вопрос.

Строители приехали через два дня. Сруб должны были собрать быстро - настолько быстро, насколько вообще можно быстро собрать чужую мечту из брёвен, денег и нервов заказчика. Бригадир оказался невысоким, сухим, с руками, похожими на корни. Он ходил по участку, щурился, плевал в траву и всё время говорил «ну» так, будто это была отдельная система оценки.

- Тут ставить будем, - сказал Сергей, показывая на план.

Бригадир посмотрел на план, потом на землю.

- Бумага ровная, - сказал он. - Земля нет.

- Я понимаю.

- Пока нет.

Сергей хотел возразить, но промолчал. Он ещё не знал, что в ближайшие месяцы это станет главным местным способом разговора с ним: «пока нет».

Сруб начали поднимать утром. Брёвна ложились одно на другое, тяжело, пахли смолой, сырой корой и чем-то сладким, почти хлебным. Сергей стоял рядом, задавал вопросы, смотрел, записывал, фотографировал. Он знал, что дом из дерева даёт усадку. Читал. Смотрел схемы. Понимал по словам.

Но когда первое бревно село на место с глухим, мягким стуком, он вдруг понял, что не понимал ничего.

Дом начинался не с проекта.

Дом начинался с веса.

Из тетради сруба

Деревянный дом нельзя считать готовым в тот день, когда поставлена коробка. Сруб ещё будет садиться. Дерево отдаёт влагу, венцы принимают вес, соединения работают, щели меняются, проёмы требуют запаса. Городской человек смотрит на стены и думает: «стоит». Дом в это время только начинает устраиваться на земле.

Сруб похож на человека после резкого решения. Снаружи уже форма. Внутри ещё всё ходит, давит, трещит, ищет место.

Эту запись я сделал вечером, когда бригадир сказал: «Не радуйся раньше времени. Он у тебя ещё характер покажет». Тогда я подумал, что он говорит о доме.

Глава 3. Триста двадцать

Дом вырос слишком быстро.

Сергей сам потом удивлялся, как обманчиво это действует на голову. Вчера была площадка, колышки, грязь, машины, бригадирское «ну» и его собственное ощущение, что он совершил дорогостоящую глупость. А через несколько дней уже стояли стены, в которых можно было вообразить окна, стол, печь, утренний чай и жизнь, где никто не пишет в мессенджер слово «срочно».

Воображать оказалось проще, чем жить.

Скважину бурили в сырой день, когда небо висело низко и лениво, будто его тоже привезли на участок по смете. Буровая машина вошла тяжело, оставляя глубокие следы. Человек, который руководил бурением, почти не говорил. Его звали Фанис. Сергей сначала решил, что это водитель. Потом понял, что Фанис здесь и водитель, и мастер, и человек, без которого вся его красивая схема водоснабжения останется папкой в облаке.

- На сколько метров рассчитываете? - спросил Сергей.

Фанис посмотрел на него без суеты.

- Вода скажет.

- Я спрашиваю ориентировочно.

- Ориентировочно тоже вода скажет.

Сергей почувствовал раздражение. На заводе за такой ответ он бы попросил конкретику. Диапазон, риски, план Б, ответственность. Здесь Фанис стоял у машины в старой куртке, жевал что-то невидимое и не собирался превращать землю в презентацию.

- Слушайте, мне нужно понимать бюджет и сроки, - сказал Сергей. - Давайте всё-таки нормально организуем процесс.

Фанис медленно перевёл взгляд на грязь под ногами, на машину, на лес, на небо.

- Процесс у тебя уже организован, - сказал он. - Земля внизу. Вода где-то там. Мы между ними. Нормально.

Рабочие рядом хмыкнули. Не зло. Но Сергею хватило.

Он отвернулся, достал телефон, сделал вид, что смотрит документы. Сигнала почти не было. Телефон показывал одну палку и вёл себя так, будто тоже не признавал его бывшей должности.

Вода пошла к вечеру. Сначала мутная, ржавая, с песком, потом чище. Сергей смотрел на неё так, будто из земли вытащили не воду, а подтверждение, что всё ещё можно.

Фанис сказал:

- Прокачивать надо будет. И утеплять нормально.

- Я знаю.

- Хорошо, если знаешь.

В этом «если» было больше, чем в целой лекции.

Деньги уходили слоями.

Участок. Сруб. Доставка. Фундамент. Печь. Скважина. Насос. Электрика. Генератор на первое время. Инструмент. Договоры. Материалы, которые «лучше взять сразу, потом дороже выйдет». Продукты. Дрова. Топливо. Непредвиденное. Ещё непредвиденное. Совсем непредвиденное, которое почему-то тоже имело счёт.

Сергей вёл таблицу. Не мог не вести. В одной вкладке - стройка, в другой - быт, в третьей - будущие расходы, в четвёртой - остаток. Таблица была последним островком прежней власти. Цифры слушались. Их можно было сложить, вычесть, выделить цветом, построить прогноз. С ними не нужно было разговаривать как с Фанисом. Они не смотрели спокойно в ответ.

Вечером, когда рабочие уехали, он сидел на перевёрнутом ведре внутри будущей кухни и смотрел в экран ноутбука.

Остаток: 320 000.

Триста двадцать тысяч рублей.

Сумма была не маленькая, если жить в городе и знать, что в следующем месяце придёт зарплата. Сумма была ничтожная, если сидеть в недостроенном доме в десяти километрах от деревни, понимать, что впереди зима, а ты ещё не знаешь, сколько стоит твоя ошибка.

Он начал считать.

Еда. Топливо. Связь. Лекарства. Доставка. Налог. Обслуживание скважины. Дрова. Патроны, если всё-таки оформлять оружие. Обучение. Сейф. Инструмент. Ремонт генератора, если накроется. Запас на болезнь. Запас на дорогу. Запас на то, чего он сейчас не знает.

Напротив последней строки он написал: «лес».

Потом долго смотрел на это слово.

Лес не считался.

Он не помещался в ячейку. Не давал диапазона. Не присылал коммерческое предложение. Не предупреждал о сроках. Он просто стоял за стеной, тёмный, мокрый после дождя, и ждал, пока Сергей перестанет делать вид, что купил понятный объект.

Телефон ожил поздно вечером. Сообщение от бывшего коллеги, Максима:

«Сан Саныч, привет. Ты там как, Робинзон? Есть маленькая халтура, аудит документов по сухой смеси. Быстро, удалённо. Денег немного, но тебе на орешки в лесу хватит».

Сергей хотел не отвечать.

Потом посмотрел на строку «320 000» и ответил:

«Кидай».

Так старый мир вернулся в дом раньше мебели.

Через день он уже сидел за ноутбуком на табуретке, потому что стола ещё не было, и правил чужую технологическую инструкцию. В документе путали массовую долю влаги, режим фасовки и срок годности. Кто-то вставил фразу «натуральный состав» туда, где в составе было три стабилизатора и ароматизатор, и Сергей впервые за неделю почувствовал почти родную злость.

Злость была удобной. У неё были границы.

Он писал комментарии: «уточнить», «не подтверждено», «требуется протокол испытаний», «формулировка рискованна», «так маркировать нельзя». Пальцы снова бегали быстро. Мозг снова работал в привычном коридоре. За стеной темнел лес, но в ноутбуке был завод, а на заводе он ещё что-то значил.

Интернет ловил плохо.

Первые два файла ушли только после того, как Сергей поднял роутер к окну и поставил ноутбук на коробку из-под насосного оборудования. Потом связь пропала совсем. Он вышел на улицу, поднял телефон над головой, прошёл десять метров, двадцать, тридцать, наступил в глину, выругался и поймал две палки возле высокой сосны.

Так родилась идея ретранслятора.

Он подошёл к ней как к проекту. Нашёл оборудование, кабель, крепления, защиту от влаги, варианты питания. Нарисовал схему. Прикинул высоту. Составил список закупки. На секунду ему даже стало легче: наконец-то задача, у которой есть понятное решение. Нужно просто поднять точку приёма выше, обеспечить питание, защитить кабель, закрепить, протестировать.

Через два дня у магазина в деревне он впервые увидел Палыча.

Палыч сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, ел мороженое в вафельном стаканчике и улыбался так, будто вся деревня была хорошей шуткой, которую он услышал раньше остальных. На нём была старая куртка, штаны с пятном солярки и вязаная шапка, хотя день был не холодный. Рядом стояла грязная «Нива» с открытым багажником, полным железок.

- Ты питерский? - спросил Палыч.

Сергей насторожился.

- Допустим.

- Допускай. Всё равно видно.

- По чему?

Палыч облизал мороженое, подумал.

- По тому, как на грязь смотришь. Будто она неправильно лежит.

У магазина засмеялись.

Сергей хотел ответить резко, но сдержался. Он приехал за кабелем, саморезами, изолентой и нормальной лопатой. Ему не нужен был конфликт с мужиком на ящике.

- Мне нужно на сосну оборудование поднять, - сказал он продавщице. - Для интернета.

- На сосну? - переспросила продавщица, Римма, даже не моргнув.

- Да.

- Палыч, слышал? Питерский интернет на дерево вешать будет.

Палыч доел мороженое, аккуратно смял обёртку и поднялся. Оказался он не высоким, плотным, круглым в плечах, с неожиданно лёгкой походкой.

- Дерево-то спросил? - сказал он.

- Что?

- Ну ты к нему с интернетом. Может, оно против.

- Очень смешно.

- Да я серьёзно почти. Покажи, что купил.

Сергей хотел сказать, что справится сам. Но кабель в пакете был тяжёлый, кронштейны сомнительные, а сосна высокая. Он показал.

Палыч посмотрел, повертел крепёж в пальцах, цокнул языком.

- Провод не жалей, директор.

Сергей поднял глаза.

- Почему директор?

- А ты все слова как на планёрке раскладываешь. Значит, был кем-то страшным.

- Исполнительным.

- Во, - сказал Палыч. - Я ж говорю. Страшный человек. Только провод всё равно не жалей. Провод, он как правда: короткий всегда дороже выходит.

Сергей усмехнулся. Снисходительно. Почти незаметно.

Палыч заметил.

Ничего не сказал.

Только улыбнулся шире, и от этой улыбки Сергею почему-то стало неуютно.

Лесная ошибка городского человека № 1

Если человек умеет управлять заводом, это не значит, что он умеет повесить интернет на сосну.

Заводская инженерия любит схемы, регламенты и ответственных. Лесная инженерия начинается с того, что дерево качается, дождь идёт сбоку, кабель оказывается короче, чем казался в магазине, а человек на земле говорит: «Я же говорил».

Отдельно: если местный работяга улыбается и не спорит, это не значит, что он согласен. Иногда это значит, что он уже увидел, как именно ты сейчас обосрёшься, и решил не мешать опыту.

Глава 4. Первый медведь

Ретранслятор они повесили с третьей попытки.

С первой Сергей понял, что лестница короткая. Со второй - что сосна не столб. С третьей Палыч молча принёс из «Нивы» такие верёвки, карабины и старый страховочный пояс, что Сергей впервые посмотрел на него внимательнее.

- Ты где этому научился? - спросил он.