Город Пустоты

Анна Толкачева

Город Пустоты

Глава 1. Отлучение

– Вам придётся пройти со мной, – констатировала Анна, держа руку на кобуре. – После ваших признаний я обязана задержать вас и доставить в участок.

Директриса интерната «Рассвет» сидела за своим столом, и её посиневшие глаза метали молнии в сторону Анны. Наталье было около тридцати пяти, она ни разу не подвергалась трансплантации памяти, оставаясь живым человеком, и сейчас этот человек явно просчитывал варианты. Анна видела, как её пальцы побелели, сжимая подлокотники кресла, как дёрнулась правая нога под клетчатой юбкой, как расширились зрачки. Она приняла решение.

Резким движением директриса опрокинула стол, и тяжёлая деревянная столешница полетела вперёд вместе с папками, кружкой с недопитым чаем и бронзовой головой вождя. Ее Наталья прицельно запустила Анне в голову. Анна успела отшатнуться, но угол стола всё же чиркнул по бедру, и боль выстрелила в бок, заставив задохнуться на секунду. Голова вождя пролетела мимо ее плеча и разбила зеркало встроенного шкафа, осыпав пол осколками. Директриса не рассчитывала, что Анна наклонит голову, – она думала, что та отскочит назад, освобождая ей путь к окну. Именно туда Наталья и бросилась, ловко вскочила на подоконник и распахнула створки. Рама грохнула с такой силой, что, казалось, здание интерната вздрогнуло.

Анна выхватила пистолет, но не решилась стрелять в спину убегающей женщине. Она бросилась следом, перемахнула через опрокинутый стол, порезала ладонь об осколок зеркала и, не обращая на это внимания, вскарабкалась на подоконник. В раме на мгновение вспыхнул огонёк рыжих волос – Наталья уже бежала в сторону торгового центра, петляя между припаркованными машинами. Анна спрыгнула вниз, морщась от внезапно выстрелившей в боку боли, резко вдохнула так, что боль подстегнула, как жгучим ударом электрошокера, и рванула вперёд.

На втором уровне торгового центра воздух обдал кондиционерным холодом. Равнодушные лица андроидов-консультантов смотрели, как директриса скрывалась в толпе. Анна вращала головой, перескакивая взглядом с одной фигуры на другую, пока не ухватила на мгновение вздёрнутый нос, окружённый пожаром растрёпанных волос. Наталья стояла на эскалаторе, который медленно уносил её на первый этаж, и смотрела на Анну с выражением, похожим на злорадство. Анна рванула к эскалатору, расталкивая недовольных посетителей. Бедро адски жгло, сердце стучало в ушах, и в голове пульсировала одна мысль: «Нельзя терять ни секунды».

На первом этаже она выскочила из стеклянных дверей и побежала через парковку. Клетчатое платье Натальи мелькало между Москвичами и Ладами, и Анна, не сбавляя скорости, перелетела через ограждение и продолжила погоню. Наталья выскочила с другой стороны площадки. Анна прямиком перемахнула через крышу припаркованного автомобиля, и они побежали к выезду на трассу. Анна вскинула пистолет, целясь в ногу, потому что приказ Берсенева не терпел возражений: «Доставить живой».

И в последний момент, когда она уже нажимала на спусковой крючок, Наталья споткнулась на бегу, её нога подвернулась, директриса дёрнулась и поникла. Пуля вошла ей между лопаток. Женщина охнула, выгнулась дугой и упала лицом вниз, под колеса автомобиля, который стоял на выезде. Лужа под её головой разрасталась с пугающей быстротой, заполняя трещины в асфальте. Анна опустила пистолет, хватая ртом воздух, и упёрлась ладонями в колени. Горло пересохло. Сердце колотилось где-то в гортани. Больше она не чувствовала ничего. Ни удивления, ни отвращения, ничего. Пуля легко и даже естественно вошла в тело, как будто заняла заранее заготовленное для неё место.

Анна отошла и прислонилась к прозрачной стене фастфуда на вынос.

Через дорогу строители, прикрывшись оранжевыми куртками, бросились прятаться от дождя под навес. Анна наблюдала за ними рассеянным взглядом, но думала о другом. Такая нелепая случайность стоила женщине жизни или, по крайней мере, серьёзного ранения. Ее слух уловил сирену, и Анна выпрямилась, одёргивая форменную куртку. Группа захвата подоспела вовремя, как всегда, когда основная работа уже сделана.

Из-за угла выезжали чёрные микроавтобусы, и Анна помахала им рукой, показывая, что цель обездвижена. Командир, молодая женщина с короткой стрижкой, подбежала и бросила быстрый взгляд на Аннину форму, которая пропиталась кровью. «Вы ранены?» – спросила она, и Анна только сейчас заметила, что боль в бедре превратилась из острой в тупую, почти привычную. «Царапина, – ответила она, прижимая ладонь к повреждённому месту. – Займитесь телом. Нужно отправить его в лабораторию воспоминаний, пока оно не остыло».

Внутри Анны пульсировал холодный тревожный ком. Она нарушила прямой приказ. Полковник Берсенев инструктировал чётко: директрису необходимо задержать и доставить живой для допроса, потому что только она могла назвать имя посредника, через которого в Россию попали японские биороботы-няньки. Анна же, увидев, что она сбегает и может скрыться, приняла решение стрелять. Ее действия укладывались в параграф о предотвращении побега особо опасного преступника, но она знала Берсенева: тот терпеть не мог, когда его подчинённые проявляли инициативу.

Через пятнадцать минут она сидела в жёстком кресле оперативной машины и отвечала на вызов по защищённому каналу. Лицо полковника на экране планшета напоминало гипсовую маску, и только дёргающееся веко выдавало его ярость. «Анна, ты что, совсем рехнулась? – спросил он без приветствия. – Мы три месяца вели эту разработку, а ты одним выстрелом перечеркнула все планы. Ты это понимаешь?» Она молчала, потому что оправдываться было бессмысленно. Ее поступок выглядел как неподчинение, хотя на самом деле она руководствовалась простой логикой: если бы директриса добежала до торгового центра и смешалась с толпой, они потеряли бы её окончательно. Теперь же тело лежало на асфальте, и лаборатория гарантированно извлечёт из него хотя бы остаточные следы недавних контактов.

«Возвращайся в участок, – приказал Берсенев, отключаясь. – Будем решать, что с тобой делать».

В отделении Анну встретил запах дешёвого кофе и озонной вони от работающих на полную мощность серверов. Она прошла в кабинет Берсенева и остановилась у порога, ожидая, пока он поднимет голову от экрана ноутбука. Полковник сидел за массивным столом из чёрного дерева, и его пальцы барабанили по столешнице в ритме, который она научилась распознавать как признак крайнего раздражения.

– Садись, – сказал он, указывая на стул, и Анна послушно опустилась на жёсткую поверхность.

Он не заговорил сразу. Вместо этого снял очки, протёр их замшевой салфеткой и снова надел, глядя на Анну так, будто видел впервые. Очки не были ему нужны – почти у всех давно модифицировали глаза нейроимплантами, но Берсенев считал, что очки подчеркивают статус. Анна молчала, потому что знала: любой спор только ухудшит её положение. Пальцы Берсенева сцепились в замок.

– Ты хоть понимаешь, что наделала? – спросил он наконец. Голос его звучал тихо, но это было страшнее крика. – Мы три месяца вели эту разработку. Три месяца, Анна! А ты одним выстрелом перечеркнула все планы. Её память могли зашифровать. Или она использовала блокиратор. И тогда мы остались бы с пустыми руками. Ты об этом подумала, когда доставала пистолет?

Анна промолчала. Оправдываться было бессмысленно.

– Молчишь, – констатировал он. – И правильно. Потому что сказать тебе нечего. Я ведь предупреждал тебя в прошлый раз? Предупреждал. И в позапрошлый. Ты каждый раз нарушаешь приказы, каждый раз оправдываешься тем, что «иначе было нельзя». Но, Анна, система держится на дисциплине. Если каждый начнёт действовать по своему усмотрению, от Заслона ничего не останется.

Он отвернулся к окну и замолчал. Она смотрела на его широкую спину в форменном кителе и ждала приговора. В кабинете стало тихо – только гудели серверы где-то за стеной и редкие капли дождя били в стекло.

На столе у Берсенева замигал красный индикатор внутренней связи. Он нажал кнопку приёма и выслушал короткое сообщение, не меняясь в лице. Когда он посмотрел на Анну, его брови оставались еще сдвинутыми, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Лаборатория только что прислала предварительные данные, снятые с ее зрительного импланта, – сказал он. – Так что формально ты оказалась права. Твоя пуля не уничтожила улики.

Он сделал паузу, давая Анне возможность вздохнуть с облегчением. Она не вздохнула.

– Но это ничего не меняет, – продолжил Берсенев. – Проблема не в результате. Проблема в том, что ты действуешь как партизанка в тылу врага. Устав предусматривает сначала доклад, потом решение, а потом действие. Ты же всегда делаешь наоборот. И я не могу оставить это без последствий. В любом случае твою память уже просканировали и скоро начнут разъяснение обстоятельств твоего преступления. Уже известно, что инспектор будет самый въедливый и дотошный из отдела внутреннего контроля.

Он позвонил по коммутатору, ему назвали номер кабинета.

Внутри Анны похолодело, но лицо осталось неподвижным. Перепрошивка означала вмешательство в её мозг, в те самые белковые структуры, которые делали её не просто биороботом, а биоконструктом с сохранённой памятью прожитых жизней. Она уже пережила пять восстановлений, и каждое из них оставляло шрамы на психике. Но добровольная перепрошивка под контролем Заслона была хуже смерти. После неё Анна могла потерять не только воспоминания, но и часть самой себя – свободу воли, которая отличала её от простых андроидов.

– Кабинет ты слышала. – Шеф отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Анна поднялась и вышла, стараясь не хлопать дверью.

* * *

Кабинет, куда она вошла, оказался незнакомым – пустые серые стены отражали падающий сверху искусственный свет, и от этого лицо сидевшего за столом человека казалось плоским, как маска. Он поднялся Анне навстречу – средних лет, в классическом костюме, с чёлкой набок. Воротник белой рубашки был застёгнут наглухо, галстук врезался в шею, и весь он напомнил ей птицу-секретаря из старого атласа, который она однажды листала в лаборатории. Конечно, он был из тех, кого описывали так: среднего роста, среднего возраста, ничем не примечательный. Каждое утро он вставал в 8 утра, шел на работу, а после приходил домой усталый.

– Меня зовут Герман Теодорович, я буду вести твоё дело, – отчеканил он, неотрывно глядя Анне в глаза.

– Я знаю, как вас зовут, – ответила она, подчеркивая интонацией слово «вас». Эта манера обращаться к незнакомцам на ты, явно намекавшая на его субъективное пренебрежительное отношение сразу дала понять, что разговор будет не из приятных. И что ее лучшая защита в этой ситуации – нападение.

Он начал перелистывать документы на планшете, морщить лоб, сдвигать брови, хмыкать. Можно подумать, что у него каждый день было штук по двадцать подобных дел, и поэтому перед каждым допросом просто необходимо освежить в памяти детали. После каждой прочитанной страницы он цыкал языком и бормотал: «Ну кто так пишет?» Было видно, что ему хочется ругнуться, но он давил это желание, покашливая. Анна внимательно наблюдала за ним.

– Согласно статье тридцатой действующего закона о полиции, – начала она, не дожидаясь его вопроса, – при попытке сопротивления, бегства и иных действиях, направленных против исполнения обязанностей, разрешается применение оружия. Таким образом, моё поведение не противоречит закону.

– Но ты убила человека! – Герман заорал так, будто держит в руке телефон, и он не работает. – Это непростительно! Это человек! Ты это понимаешь или нет?

– То есть, в случае с другим живым существом убийство было бы простительно? – спросила Анна. Герман завис на пару мгновений, обдумывая вопрос. – Я сомневаюсь в вашей компетентности, Герман Теодорович. Я требую, чтобы мне дали следователя-человека! – Не давая ему опомниться, выпалила Анна.

– Что это за шутки? – Он нахмурился ещё сильнее. – Я и есть человек!

– Вы андроид, Герман Теодорович, – возразила Анна, скрестив руки на груди. – Отодвиньтесь от стола на метр вместе со стулом.

– Это неправда! – Выпалил Герман, но отодвинулся, скрипнув ножками стула по кафелю.

– Тогда как зовут вашего лучшего друга?

Он замялся. Тишина в комнате стала плотной, как застывший клей. Анна смотрела на его лицо. Оно медленно теряло краски, становясь сначала серым, потом бледным, как бумага. Пальцы, лежавшие на столе, дрогнули и замерли, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Взгляд Германа уставился в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала молнию. Где-то едва слышно гудела вентиляция, нагоняя в комнату приторный запах дешёвого освежителя воздуха. С ним смешивался другой, кисловатый – запах пота, который проступил на его лбу. Он сглотнул, и Анна увидела, как дёрнулся кадык. Никто не говорил ни слова. Где-то далеко, этажом выше, кто-то тяжело процокал каблуками и снова стало тихо. Прошло, наверное, секунд двадцать, прежде чем он выдавил из себя имя. Голос его был чужим, севшим, как будто он вытаскивал его из засыпанного колодца.

– Это ваш школьный приятель? Вы замялись, потому что не видели его много лет и даже не помните, как он выглядит. Вы ни с кем не общаетесь вне службы, и у вас нет семьи. – Анна кивнула на его пальцы без колец.

– Ну и что? Я учился в школе, значит, я человек.

– А вы уверены, что это не искусственная память? – продолжила наступление Анна. – У вас есть домашнее животное? Представьте, что на улице о вашу ногу потёрся грязный кот. Что вы сделаете?

Герман скривился и дёрнул левой ногой, сам того не заметив.

– А я должен что-то делать?

– Вы не задумывались, почему у вас нет домашних животных?

– От них воняет и слишком много грязи.

Его шея, натёртая жёстким воротником, покраснела. Он заскрежетал зубами.

– Да как вообще ты смеешь меня допрашивать? Да еще что-то требовать? – Герман одним прыжком подскочил к Анне и вцепился в горло. Бинго!

Она не сопротивлялась. Только прохрипела:

– Я запись нашего разговора отправлена вашему начальству. Убийца – это вы, Герман Теодорович. Вы только что подумали: если бы она умерла, никто бы не узнал, как я вел себя сейчас.

Он разжал пальцы, отшатнулся и сел на стул, тяжело дыша. Его лицо покрылось красными пятнами.

Через десять минут комиссия подключилась по видеосвязи к монитору над потолком и огласила решение: частичная перепрошивка с коррекцией поведенческих реакций. Формулировка гласила: «В связи с систематическим нарушением устава и несоблюдением субординации». Никто не упомянул, что Анна оказалась права насчёт памяти директрисы: результаты вскрытия подтвердили, что улики не уничтожены. Это не имело значения. Имело значение то, что ее нужно было сделать более управляемой. Им нужен тот, кто делает и не задает вопросов. И не имеет собственной воли.

Ради соблюдения протокола ее спросили, согласна ли она.

– Я согласна, – холодно ответила Анна, потому что отказ означал принудительное стирание и утилизацию.

Дверь открылась, и в кабинет вошли двое санитаров в стерильных костюмах, за ними следовала женщина в белом халате с тёмными кругами под глазами. Доктор Вершинина, начальник лаборатории нейрокоррекции, несла в руках кейс, от которого пахло перегретой электроникой и медицинским спиртом. Анне вкололи успокоительное, хотя она не пыталась сопротивляться.

– Пойдёмте, Анна, – сказала Вершинина без всякого выражения.

Анна поднялась со стула и последовала за ней, стараясь не смотреть на людей, случайно встреченных в коридоре. Лаборатория располагалась в подвальном этаже, и на пути к ней Анна прошла три двери с кодовыми замками и два поста охраны с автоматами.

Попивая невкусный чай из пластикового стакана, Анна ждала своей очереди. «В космонавты меня, конечно, не возьмут, ведь я не заполняла заявку,» – пыталась она взбодриться. В вестибюле Анна осталась одна. Значит, скоро вызовут. Под потолком вещал телевизор. Как же скучно вот так сидеть! Анна проверила в десятый раз список нейротелепатических сообщений. Борис, её коллега из лаборатории нейростимуляции, прислал сообщение:

– Ну что, выйдешь за меня? – Как всегда на полном серьезе.

– Эту шутку я уже слышала. Придумай что-нибудь новое.

Подъехал и уткнулся в ботинок, деловито мигая, пылесос-блинчик, Анна послушно подняла ноги.

– Почему же?

«Ему явно нравится меня троллить. Или он мазохист?» – В очередной раз подумала Анна.

– Хоть раз извлеки меня из френдсписка, сходим в обед, зарегистрируем наши чувства.

Рука сжала гибкий стаканчик, будто собираясь выдавить из него весь чай. Раздражение заставило сердце биться чаще.

– Слушай, Борис, закажи себе андроида для удовольствий! Ты слышал, они теперь знают последние новости, и могут поддержать любой разговор.

Рука ослабила хватку. Разом вспотели руки от неприятной мысли: не прозвучало ли это слишком грубо с ее стороны? Она даже не знает, человек ли он. Анна потерла переносицу и раздосадованно махнула рукой, задев пульт управления телевизором. Переключился канал.

– Но я уже тебе платье заказал. Хочешь, фотки скину? – Как ни в чем ни бывало ответил Борис.

«Иногда я думаю, что он – не человек. О каких чувствах идет речь?»

– Пфффшшш!!!! – Глоток застрял в горле, и Анна громко закашлялась, забрызгав себя чаем.

– Что такое? – Послышался его недовольный голос. – Мое предложение тебе настолько противно? Или ты поняла, что я угадал твой размер?

Анна не успела завершить разговор: из-за двери выглянула медсестра и позвала ее внутрь.

Процедурная оказалась маленькой комнатой с белыми стенами и ярким светом, от которого слезились глаза. Анну попросили лечь на кушетку, и она послушно растянулась на холодной поверхности, пока санитары фиксировали ее руки и ноги мягкими ремнями. Доктор Вершинина подкатила столик с инструментами и принялась вводить ей в вену успокоительное, которое разлилось по телу ледяным покалыванием.

– Мы подключим вас к серверу Заслона, – объяснила она, вскрывая стерильную упаковку с микроэлектродами, – считаем слепок вашей текущей личности и затем наложим ограничения на нейронные цепи, ответственные за принятие спонтанных решений. Грубо говоря, вы станете более предсказуемой и осторожной. Все служебные данные, включая опыт пяти восстановлений, останутся при вас. Но некоторые личные воспоминания, которые не имеют отношения к вашей работе, мы вынуждены удалить, чтобы освободить ресурсы для новых поведенческих алгоритмов.

Личные воспоминания. Она судорожно попыталась ухватиться за самые дорогие образы. Всё это собирались стереть, как ненужные файлы с жёсткого диска. Анна закрыла глаза и представила, что находится в другом месте, где нет ни серверов, ни электродов, ни докторов, которые распоряжаются чужой душой. Она вспоминала август. Не тот, в котором ей делали прошлую перепрошивку мозга, а далекий и уже ставший нереальным – август ее детства.

Тогда всегда шёл дождь. И мамин белый плащ похожий на химический халат. И тоскливые поездки к бабушкиным друзьям на дачу. Гудящие, истоптанные ноги, искрящиеся капли на ветках кустов, собирание смородины и разбегающиеся потревоженные пауки-крестовики, лавирующие между сыплющимися брызгами с качнувшейся листвы. Это хруст лопающихся во рту ягод, обильно сдобренных сахаром и сметаной. А потом ноющие от кислоты зубы и оскомина на языке. Август – это всегда хлюпающие от дождя ботинки, шерстяные кофты и потерянные зонты. Она любила дождь. И его тоскливую безысходность, и его стук о подоконник, приглашающий к раздумьям, к созерцанию капель на стекле. Любила, когда мир за окном теряет свою режущую остроту солнечного дня, когда жаркая суета сменяется зябким шуршанием, наполняющим все вокруг, плещущим через край ржавой жестяной бочки во дворе. Август – это напоминание о непрерывном круговороте жизни, о приближающемся упадке, о скользких разноцветных листьях на дороге...

Но реальность вернулась уколом в затылок, когда Вершинина установила контакт и начала калибровку.

Три часа прошли как в тумане. Анна помнила вспышки света, которые проникали сквозь закрытые веки, гулкие звуки собственного сердцебиения, усиленные аппаратурой, и момент, когда сознание раскололось на две части: одна оставалась прежней, а другую переписывали, как школьную тетрадь под диктовку учителя. Когда процедура закончилась, Анну отключили от электродов и помогли сесть. Голова кружилась, но мысли обрели непривычную чёткость.

Вершинина проверила зрачки и рефлексы, задала несколько тестовых вопросов и удовлетворённо кивнула.

– Операция прошла успешно. Через два дня вы сможете приступить к работе. Пока воздержитесь от интенсивных физических нагрузок.

Анна сползла с кушетки и на ватных ногах вышла в коридор, где ее уже ждал конвоир. Но вместо камеры ее привели в кабинет Берсенева.

Из-за двери в кабинет шефа, как всегда, вырывался холод, будто открываешь дверь в Арктику.

– Чай наливай сама, знаешь, где лежит. – С порога сказал шеф. Значит, разговор будет долгим. Анна включила чайник. Но пить не хотелось. И зеленого чая у него никогда нет. И сахара.

– Что известно о похищенных детях из интерната? – Анна приступила сразу к делу. Она уселась на жесткий стул. Бледный свет падал сквозь тучи на лицо шефа.

– Куда-то торопишься? Тебе еще предстоит восстановить ткани после травм при погоне. Но ты разве не помнишь, – уточнил шеф, – ты убила женщину.

– Ах, да, – с сарказмом начала Анна, – помню, она пыталась убить меня и скрыться.

– В любом случае твою память уже просканировали.

– Тогда чего тянуть. Некогда расслабляться, вы же сами всегда так говорите.

– Но я переживаю за тебя! – Воскликнул шеф, сверкнув очками. Анна никогда его таким не видела. И не хотелось. Она закрыла глаза.

– У этой женщины осталось двое детей. – Мрачно добавил шеф.

– Что же, пусть их отец отправит детей на воспитание к какому-нибудь американскому богатею. – Сердито проговорила она и отвернулась к стене. Немного подумав, Анна добавила, не открывая глаз:

– Я подам встречный иск на администрацию интерната.

Анна тяжело поднялась и вышла из кабинета, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в пустом коридоре. Все еще слегка кружилась голова. В туалете Анна всмотрелась в зеркало, пытаясь увидеть в отражении ту Анну, которая стреляла в директрису без приказа и прыгала с подоконника, рискуя разбиться. Но на нее смотрела чужая женщина с пустыми глазами, в которых застыла холодная рассудительность. Она подошла к зеркалу вплотную и прошептала: «Ты ещё жива. Ты ещё можешь выбирать». Но разум тут же возразил, что выбор – это иллюзия, а её задача заключается в поиске мальчика и возвращении его домой.

Позвонил Борис.

– Так, ты уже проснулась, да? – С разбегу начал он командирским тоном. Анна сморщила нос от раздражающих вибраций его голоса. – Ты что творишь вообще? – Не унимался он. – У нас вся контора на ушах стоит! Как такое вообще могло случиться? Ты соображаешь вообще? Это вообще адекватно?

«Да пошел ты!»

Анна отключила звонок. Отключила все связи с внешним миром. Идите все к черту!

Глава 2. Свет воспоминаний

Уже дома Анна хлебнула воды из холодильника и уселась на кровать. Нейроинтерфейс молчал несколько часов. Какое облегчение. Но тут раздался короткий писк, сигнал тревоги: кто-то взломал блокировку.

– Ты чего, совсем рехнулась? – голос Бориса прозвучал непривычно серьёзно. – Отключаться от всех – это, конечно, эффектно, но ты могла бы хотя бы мне сказать, что жива.

– Жива, – ответила Анна без выражения. – Почти.

– Почти – не считается. Слушай, я знаю, что они тебе перепрошили. Знаю, что ты чувствуешь себя... пустой. Но это пройдёт. И я всё равно буду рядом.

– С чего бы? – Хмыкнула Анна.

– Потому что ты, Анна, – единственный человек, который не боится послать меня куда подальше.

– Ты идиот, Борис.

– Ага. Но ты улыбнулась. Я слышу. Держи меня в курсе, ладно?

Борис отключился, не дожидаясь ответа. Думать ни о чем не хотелось, но в голову лезли воспоминания того, что случилось накануне, как будто она пыталась нащупать, что же пошло не так.

За два дня до выстрела.

– Шеф, я не понимаю! – Анна плюхнулась на стул напротив стола Береснева и закинула ступню на колено. Шеф поднял голубые глаза поверх очков и внимательно долго смотрел молча. – У нас вообще ничего нет. Зацепиться не за что! И мне отказывают в доступе к памяти задержанных на границе детей! Что за бред!?

– Ты же знаешь законы лучше меня. – Отозвался шеф с меланхолией в голосе, откидываясь в кресле.

– Но я не понимаю, чем отличается память ребенка и взрослого человека! – Начала она заново. – Нельзя сканировать детскую память во избежание распространения детской порнографии. Даже если это необходимо для раскрытия киберпреступления. Даже если я не буду делать копий. И даже если я обезличу данные, мне все равно отказано в доступе.