Сага о двух закатах: Кабояси

Илья Петрухин

Сага о двух закатах: Кабояси

Глава 1

Кабояси спал у себя в квартире во Владивостоке. Город за окном шумел, порт гудел, где-то далеко лаяли собаки, но он не слышал этого. Он был там. В другом месте. В доме, которого не знал.

Дом был светлым, деревянным, с резными наличниками и большими окнами, за которыми виднелся сад. Яблони цвели, и лепестки падали на траву, и где-то вдалеке слышались детские голоса. Он стоял на крыльце, и руки его были молодыми, без морщин, без шрамов, без той тяжести, которую он носил всю жизнь. Рядом бегали двое юношей — лет пятнадцати, смуглые, быстрые, с лицами, которые были ему знакомы, но он не мог вспомнить, откуда.

Он вышел из дома, и она стояла у калитки. Не Наташа. Та девушка из того Иркутска, которую он видел на скамейке. Света. Она улыбалась, и в глазах ее было что-то, что он не мог назвать — любовь, может быть, или радость, или то, что старше слов.

— Папа, — сказала она, и голос ее был звонким, как ручей. — Пошли. Шашлыки жарить. Я все купила. Мангал, мясо, угли. Ты должен попробовать. Идем, там все собрались. Мама тоже. Она очень сильно любит. Помнишь, как вы оба готовили? Наташины шашлычки? Но эти — лучше. Сочнее.

Она взяла его за руку, и он пошел за ней, и ноги не слушались, но он шел. Сад был большим, и в конце его, у старой беседки, стоял мангал, и дым вился вверх, и пахло мясом, и углями, и счастьем. За столом сидела она. Наташа. Молодая, красивая, с улыбкой, которую он помнил, с глазами, которые смотрели на него с той же любовью, что и тогда, много лет назад.

— Иди к нам, — сказала она, и голос ее был тихим, как ветер. — Мы ждали тебя.

Он сел за стол, и они ели, и смеялись, и юноши рассказывали что-то, и Наташа смотрела на него, и Света подкладывала мясо, и было тепло, и хорошо, и он не хотел, чтобы это кончалось.

Он смотрел на свои руки. Они были другими. Молодыми, чистыми, без крови, без памяти. Он держал в них шампур, и мясо было сочным, и он чувствовал вкус, и запах, и счастье.

— Ты счастлив? — спросила Наташа, и голос ее был тихим, как шепот.

— Счастлив, — ответил он, и это было правдой.

— Тогда оставайся, — сказала Света, и в глазах ее было что-то, что он не мог назвать — надежда, может быть, или просьба, или то, что старше слов. — Оставайся с нами. Здесь. Навсегда.

Он хотел ответить, но не смог. Мир поплыл, и сад исчез, и беседка исчезла, и Наташа, и Света, и юноши, и только дым остался, и запах шашлыка, и смех, который затихал, как эхо.

Он проснулся. В комнате было темно, только луна светила в окно, и тени от веток падали на пол, как руки, которые тянутся к нему. Он сидел на кровати, и руки его дрожали, и лицо было мокрым от слез.

Он чувствовал их. Вкус. Запах. Тепло. Он чувствовал их руки, их голоса, их любовь. Они были там. Настоящие. Живые. Он был счастлив. А теперь он здесь, один, в этой квартире, в этом городе, в этой жизни, которая была его жизнью.

Он не знал, что это было. Сон. Воспоминание. Другая вселенная. Он не знал. Но знал, что они там. Что они ждут. Что он должен найти их. Должен вернуться. Должен сказать, что любит. Что помнит. Что не забыл.

Он встал, подошел к окну. Город спал, и только порт гудел, и где-то далеко горели огни, и он смотрел на них, и думал о том, что завтра он уедет. В Иркутск. Найдет ее. Найдет Свету. Найдет Наташу. Найдет тех юношей, которые бегали по саду. Найдет свою любовь. Свою правду. Свою жизнь.

— Я вернусь, — сказал он тихо, в пустоту, в ночь, в этот город, который был чужим и своим одновременно. — Я вернусь и найду. Я обещаю.

Он лег на кровать, и закрыл глаза, и снова увидел сад, и яблони, и дым, и смех. И он знал, что это не сон. Это явь. Другая. Та, где он счастлив. Та, где он любим. Та, где он нужен.

Он уснул, и во сне он был с ними. И не хотел просыпаться. Но знал, что должен. Ради них. Ради себя. Ради правды. Потому что искать — это тоже быть. И надеяться. И верить.

1936 год. Сахалин.

Осень была ранней, холодной, с пронзительным ветром с Охотского моря и низким, свинцовым небом, которое никак не хотело светлеть. Дорога, ведущая из порта в город, была разбита, и грузовики шли медленно, поднимая облако пыли, которая смешивалась с туманом и оседала на лицах людей, стоящих в кузовах. Их было много — мужчины, женщины, старики, дети. Русские, корейцы, китайцы. Те, кого японцы считали лишними на этой земле, которую они готовились назвать своей. Кабояси стоял на обочине, и ветер дул ему в лицо, и он смотрел, как увозят людей, и не мог двинуться с места. Ему было немного за тридцать, он был молод, но уже знал, что такое приказ, что такое империя, что такое долг. Он знал, что это правильно. Что так надо. Что так будет лучше. Но он стоял и смотрел, и сердце его билось где-то в горле, и в груди росло что-то, чего он не мог назвать.

Наташа стояла у дороги, в толпе тех, кого должны были увезти. Она была молодой, лет двадцати, с темными волосами и лицом, которое было спокойным, но глаза её смотрели на мир с той выжидательной, отчаянной надеждой, которая бывает у людей, которые знают, что теряют всё. Она смотрела на Кабояси, и в её взгляде было что-то, что он не мог выдержать. Она не кричала, не плакала, не молила. Она просто смотрела, и в её глазах был вопрос, на который он не знал ответа.

— Помоги мне, — сказала она, и голос её был тихим, как ветер. — Я не хочу уходить отсюда. Это моя земля.

Кабояси стоял, и ноги его не слушались, и язык не поворачивался. Он хотел сказать что-то, но не мог. Он был японцем. Она была русской. Он был на этой земле, чтобы делать то, что приказано. Она была здесь, чтобы уйти. Так было правильно. Так было нужно. Так было.

Орлов стоял рядом. Он был старше Кабояси, сутулый, с лицом, которое было изрезано морщинами, как старая карта. Он смотрел на грузовики, на людей, на Кабояси, и в его глазах было что-то, что он не мог назвать — понимание, может быть, или горечь, или то, что старше слов.

— Почему ты стоишь? — спросил Орлов, и голос его был тихим, как шорох страниц. — Почему ты не поможешь ей? Ты же видишь, она не хочет уходить. Это её земля. Её дом. Её жизнь.

— Я не могу, — ответил Кабояси, и голос его был чужим, далёким. — Я не могу. Это приказ.

— Приказ, — Орлов усмехнулся, и усмешка эта была горькой, как полынь. — Всегда приказ. И кто его отдал? Ты? Я? Они? Кто ответит за это?

Кабояси молчал. Он смотрел, как грузовики уходят вдаль, как люди в кузовах становятся маленькими, как точки, и исчезают за горизонтом. Он смотрел на Наташу, которая стояла у дороги, и её лицо было спокойным, но в глазах её было что-то, что он не мог забыть. Он знал, что запомнит этот взгляд навсегда. Что он будет сниться ему по ночам. Что он будет возвращаться к нему снова и снова, и он не сможет ничего с этим поделать.

— Почему это произошло? — спросил Орлов, и в голосе его был вопрос, который не имел ответа. — Почему мы стоим здесь? Почему мы смотрим, как увозят людей? Почему мы не можем ничего изменить?

Кабояси не ответил. Он не знал. Он знал только, что это приказ. Что так надо. Что это война. Что они готовятся к новой войне, против китайцев, против тех, кто будет мешать. Что этот остров нужен им, чтобы строить империю. Что эти люди мешают. Что их надо убрать. Что так правильно. Но он стоял и смотрел, и в груди его, там, где билось сердце, было пусто.

Орлов тоже стоял. Он смотрел на дорогу, на пыль, которая оседала, на людей, которые остались, на Кабояси, и в его глазах было что-то, что он не мог назвать — понимание, может быть, или принятие, или то, что старше слов. Он знал, что его тоже касается. Что рано или поздно его тоже раскроют. Что он тоже будет стоять на дороге, смотреть, как увозят людей, и не сможет ничего сделать. Или сможет. Он не знал.

— Мы должны что-то сделать, — сказал Орлов, и голос его был тихим, но в нём была та сталь, которой он не знал за собой. — Мы не можем просто стоять. Мы не можем смотреть. Мы должны...

— Что? — перебил Кабояси, и в голосе его была горечь, которую он не мог скрыть. — Что мы можем сделать? Мы — никто. Мы — песчинки. Мы — те, кто выполняет приказы. Мы не можем изменить ничего.

— Можем, — Орлов посмотрел на него, и в глазах его было что-то, что Кабояси не мог назвать — надежда, может быть, или отчаяние, или то, что старше слов. — Мы можем помнить. Мы можем не забывать. Мы можем, когда придёт время, сказать. Рассказать. Сделать так, чтобы никто не забыл.

Кабояси молчал. Он смотрел на дорогу, которая была пустой, на поле, где ещё стояли люди, на небо, которое было серым, низким, и думал о том, что этот день он запомнит навсегда. Что он будет помнить Наташу, её глаза, её голос, её слова: «Помоги мне. Я не хочу уходить. Это моя земля». Что он будет помнить, как стоял и не мог двинуться. Как не смог помочь. Как не смог сказать.

Он не знал, почему это произошло. Не знал, почему он стоял. Не знал, почему не помог. Но знал, что это изменит его. Что он будет помнить. Что он будет искать. Что когда-нибудь, может быть, он сможет искупить. Или не сможет. Но он будет пытаться.

Орлов стоял рядом, и они смотрели на дорогу, и ветер дул, и где-то далеко, в порту, гудели пароходы, увозя людей в неизвестность. И они знали, что это не конец. Это только начало. Начало их пути. Их памяти. Их правды.

— Я запомню, — сказал Кабояси, и голос его был тихим, как шепот. — Я запомню её. И всех, кого увезли. Я буду помнить.

— И я, — сказал Орлов, и в голосе его было что-то, что Кабояси не мог назвать — обещание, может быть, или клятва, или то, что старше слов. — И я буду помнить. И когда-нибудь, может быть, мы сможем рассказать. Или не сможем. Но мы будем помнить.