Мяупокалипсис: хроники отважных котов

Когда они подошли к перекрёстку у старой прачечной, гул изменился. Он стал прерывистым, будто кто-то говорил и вдруг замолкал на полуслове. Мальчик остановился, поднял руку, давая знак остальным не двигаться, и опустился на колени. Он прижал ухо к асфальту, закрыл глаза и на несколько долгих секунд остался неподвижным. В этот момент он не был ни мальчиком, ни учеником, ни тем, кто боится ошибиться. Он был просто тем, кто слушает.

— Слышите? — прошептал он, не отрывая уха от асфальта. — Тут не гул. Тут… треск. Мелкий, как песок в шестерёнке.

Шуршик кивнул. Это был тот самый звук, который нельзя игнорировать: не авария, но предвестник аварии. Тот самый момент, когда беда ещё не родилась, но уже пошевелилась в темноте.

Часть 3. «Колодец 3: язык ржавчины и воды»

Колодец 3 оказался приоткрыт — не настежь, а так, будто кто-то уже заглядывал и ушёл, не закончив. Крышка лежала не ровно, а чуть перекошенная, будто её бросили в спешке, не заботясь о том, чтобы она встала на место. Мальчик не стал сразу лезть внутрь. Сначала он присел, приложил ухо к чугунному ободу и закрыл глаза, отсекая всё лишнее: ветер, шорох шагов, собственное дыхание.

— Слышите? — прошептал он. — Тут не гул. Тут… треск. Мелкий, как песок в шестерёнке.

Шуршик кивнул. Это был тот самый звук, который нельзя игнорировать: не авария, но предвестник аварии. Тот самый момент, когда беда ещё не родилась, но уже пошевелилась в темноте.

Спустились по ржавой лестнице. Ступени были покрыты слоем пыли, смешанной с мелкой металлической крошкой, и при каждом шаге она осыпалась вниз, звеня, как крошечные колокольчики. Внизу пахло сыростью и озоном — запах, который появляется, когда электричество ходит по краю. Вода стояла в колодце сантиметров на двадцать, едва прикрывая нижние стыки кабелей. Но именно этого хватало: вода — плохой изолятор, и в местах, где оболочка кабеля была повреждена временем, ток начинал «искать» новые пути, вызывая микропробои. Это было похоже на то, как человек, уставший от долгого пути, начинает искать любую тропинку, лишь бы не идти по главной дороге.

Пуфик подсветил фонариком, и стало видно: на одном из соединений изоляция потемнела и пошла мелкими трещинами, а на металлической скобе, державшей кабель, проступил белёсый налёт — соль, выступившая от влаги. Она выглядела почти безобидно, как пыль, но была врагом, который работает медленно и терпеливо.

— Вот где он спотыкается, — тихо сказал мальчик, почти про себя. — Контакт гуляет.

Он не стал дёргать кабель. Вместо этого достал из сумки кусок сухой ветоши, аккуратно протёр скобу, снял налёт, потом проверил затяжку болта динамометрическим ключом — не до хруста, а ровно до расчётного усилия: 22 ньютон-метра. Перетяжка могла сорвать резьбу, недотяжка — дать люфт, а люфт был врагом. Мальчик помнил, как дядя Гриша объяснял это на примере двери: если петли затянуты слишком сильно, дверь не откроется; если слишком слабо — она будет болтаться и рано или поздно сорвётся. То же самое было и с контактами: им нужна была золотая середина, которую нельзя было найти на глаз, а только с помощью инструмента.

Затем он взял рулон изоляционной ленты, но не обычную, а с термоактивным слоем: при нагреве она плотно облепляла стык, вытесняя воздух и влагу. Намотал ровно семь витков, с нахлёстом в треть ширины, чтобы не оставалось щелей.

— Так Фёдор Петрович делал, — тихо пробормотал он, будто оправдываясь перед памятью мастера. — Говорил: «Семь витков держат лучше, чем десять, если намотаны правильно».

Пока мальчик работал, доброволец с насосом откачивал воду, а второй проверял соседние кабели: не потемнели ли оболочки, нет ли похожих трещин. Пуфик фиксировал в живой карте: «Колодец 3: контакт С‑12 ослаблен, изоляция повреждена. Устранено: очистка, подтяжка, перемотка. Время: 14:17». Он писал не просто для отчёта, а чтобы следующий человек, который придёт сюда, знал, что уже было сделано и на что стоит обратить внимание.

Когда они поднялись наверх, гул стал чуть ровнее. Не идеально, но уже не паническим. Город будто выдохнул: «Спасибо, что услышали».

Часть 4. «Ключ 12‑А: пыль, которая помнит»

Параллельно, на другом конце города, Шеф работал с резервным узлом. Щит с маркировкой «12‑А» стоял в заброшенном секторе, где асфальт давно пошёл трещинами, а воздух был гуще от пыли. Здесь редко ходили люди, и пыль лежала слоями, как страницы забытой книги. Ключ щёлкнул в замке ровно, без сопротивления, будто механизм всё это время ждал, когда его снова позовут в работу.

За дверцей оказалась панель с тремя рубильниками и рядом — блок реле с пожелтевшими от времени надписями. Всё было покрыто слоем пыли, но не ржавчиной: видимо, герметичность щита всё-таки сработала. Пыль была серой, плотной, похожей на пепел забытых историй. Шеф не стал сразу включать питание. Сначала он осмотрел клеммы: на одной из них был лёгкий зеленоватый налёт — окисление, тихое, но опасное. Он достал щётку с латунной щетиной (не стальную — чтобы не повредить мягкий металл), аккуратно счистил налёт, затем протёр контакты спиртовым раствором и высушил сжатым воздухом из маленького баллона.

Потом проверил сопротивление изоляции мегомметром. Прибор показал 0,8 МОм — ниже нормы, но не критично. Значит, где-то влага всё-таки добралась. Он открыл корпус одного из реле, нашёл микротрещину в герметике и аккуратно заделал её термостойким компаундом.

Только после этого Шеф подал пробное напряжение — не полное, а четверть, через понижающий трансформатор. Стрелки приборов дрогнули, но не сорвались. Ток пошёл ровно.

— Держится, — прошептал Шеф, будто боялся спугнуть удачу. — Держится.

Он записал в блокнот параметры: напряжение, ток, сопротивление, время включения. И добавил: «Резерв 12‑А: подготовлен к работе. Требуется дополнительная сушка в течение 24 часов для достижения нормы >1 МОм».

Это была не победа, но это был шаг. И в мире, где каждый шаг давался тяжело, он стоил многого.

Часть 5. «Котельная: цена поспешности»

Не успели они перевести дух, как приборы снова дёрнулись. На этот раз — резко. Стрелка амперметра прыгнула вверх и застыла на опасной отметке. Это был уже не шёпот, а крик.

— Перегрузка, — выдохнул Пуфик, глядя на шкалу. — Где-то ток пошёл не туда.

Мальчик снова прижал ухо к стене, закрыл глаза, и вдруг резко поднял голову:

— Там… — он махнул в сторону старой котельной. — Там что-то щёлкнуло. Как будто кто-то дёрнул рубильник.

Они побежали. Не вслепую, а по живой карте: через дворы, мимо домов, где на стенах ещё держались старые таблички с номерами секторов.

В котельной было темно и пахло гарью. На панели один из автоматов был выбит, а рядом лежал кусок провода с обгоревшей изоляцией — кто-то пытался «починить» контакт напрямую, без предохранителя. Это была та самая поспешность, которая ломает системы быстрее любой аварии.

— Короткое замыкание, — тихо сказал мальчик, глядя на почерневший стык. — Они хотели вернуть свет… и чуть не сожгли всё.

Он не стал ругаться. Вместо этого достал новый предохранитель, проверил номинал (16 А, не больше), аккуратно вставил его, потом снял обгоревший кусок провода и заменил его на новый, с правильной клеммой и обжимом.

— Ток любит порядок, — прошептал он, будто повторяя слова Виктора. — Сначала безопасность. Потом свет.

Когда он щёлкнул рубильником, лампы в коридоре загорелись не ярко, а мягко, как будто извинялись за свою вспышку.

Часть 6. «Возвращение: мера доверия»

Когда Виктор и Марк вернулись к закату, город не метался в судорогах аварии. Он дышал ровно, и этот ритм был не случайным, а выстроенным.

Виктор подошёл к панели, посмотрел на показания, потом на живую карту, исписанную аккуратными пометками, и тихо спросил:

— Что было?

Мальчик рассказал: про треск в колодце, про ослабленный контакт, про семь витков ленты, про то, как они откачивали воду и проверяли соседние кабели. Потом про котельную: про обгоревший провод, про замену предохранителя, про то, что кто-то хотел помочь, но не знал правил. Он говорил без пафоса, перечисляя факты, как учили старые мастера: сначала что сломалось, потом что сделали, потом что проверили дополнительно.

Марк кивнул, подошёл к журналу и поставил свою подпись рядом с записью Пуфика — так, как это делали в старые времена: «Подтверждено. Параметры в норме».

А потом Виктор посмотрел на мальчика, и в его взгляде не было ни упрёка за смелость, ни восторга за подвиг. В нём было уважение к работе:

— Ты не пытался сделать всё в одиночку. Ты собрал команду. Ты слушал. Ты проверял. Это и есть настоящая инженерия. Не сила. А внимание.

Мальчик улыбнулся, но не широко, а так, как улыбаются, когда понимают: ты не герой из сказки, ты просто человек, который вовремя прислушался — и сделал всё правильно.

Часть 7. «Вечер: город как обещание»

Вечер накрыл город мягкими сумерками. Фонари горели ровно, вода текла по трубам, приборы показывали стабильные значения. Пуфик сидел на своём ящике, листал живую карту и писал последнюю строчку этого дня:

«Город держится не на чудесах. Он держится на том, что кто-то знает: как правильно намотать ленту. Как не перетянуть болт. Как услышать треск раньше, чем он станет грохотом. И на том, что эти знания не прячут, а передают».

Рядом мурлыкал Мурзик-Котострофа, Шуршик дремал, подставив ухо ветру, а живая карта лежала на ящике — уже не просто лист с пометками, а рабочий документ, в котором записано, кто что умеет, кто за что отвечает, чьи слова стали правилами.

Город учился стоять. Не на сваях и не на бетоне. На точных движениях, на проверенных методах, на памяти, которая превращается в навык.

И теперь, когда солнце садилось, окрашивая руины в тёплые тона — не в тот кричащий оранжевый, который бывает в красивых фильмах, а в приглушённый, пыльный, будто смешанный с городской копотью, — казалось, что город не просто выживает. Он живёт. Потому что за него держатся.

Пуфик перевернул страницу живой карты и увидел, что на чистом листе осталось совсем мало места. Раньше он боялся этого момента: думал, что когда кончится бумага, кончится и надежда. А теперь понял — это не конец места, это начало новой главы. Он достал из кармана карандаш, который всегда носил за ухом, как это делал дядя Гриша, и аккуратно вывел:

«Сегодня мы не дали городу упасть. Не силой. Вниманием».

Рядом мурлыкал Мурзик-Котострофа — не громко, не напоказ, а так, как мурлычут коты, когда вокруг наконец-то всё в порядке. Шуршик дремал, подставив ухо ветру, будто даже во сне продолжал слушать, не появится ли где-то новый, чужой звук. А живая карта лежала на ящике — уже не просто лист с пометками, а рабочий документ, в котором записано, кто что умеет, кто за что отвечает, чьи слова стали правилами.

Часть 8. «Тени удлиняются, а работа остаётся»

Когда первые длинные тени легли поперёк улиц, мальчик вдруг понял, что усталость пришла не сразу, а незаметно, как вода просачивается в старую обувь: сначала ты не чувствуешь, потом становится тяжело, а потом уже поздно что-то менять. Ноги гудели, пальцы чуть дрожали от напряжения, а в ушах всё ещё стоял этот особый гул — тот, который ты слышишь даже в тишине, когда слишком долго прислушивался к городу.

Он сел на край ящика рядом с Пуфиком, не потому что хотел отдохнуть, а потому что нужно было на секунду перестать быть «тем, кто всё решает», и снова стать просто мальчиком, которому хочется, чтобы кто-то взрослый сказал: «Ты всё сделал правильно».

Пуфик будто прочитал его мысли. Не поднимая головы от карты, он протянул мальчику флягу с водой и тихо сказал:

— Ты сегодня слышал то, что другие бы пропустили. Это редкий дар. Но ещё более редкая штука — не испугаться и сделать, когда услышал.

Мальчик сделал глоток, почувствовал, как холодная вода прокатывается по горлу, и вдруг осознал: никто не кричал, никто не торопил, никто не требовал невозможного. Они просто работали. И город, этот старый, тяжёлый, скрипучий город, отвечал им тем же: он не рассыпался, не кричал, не сбрасывал напряжение в никуда. Он держался.

В этот момент из темноты вышел Шеф. Он шёл медленно, будто не хотел спугнуть эту хрупкую тишину, в которой город впервые за долгое время дышал ровно. В руках у него был небольшой блокнот, тот самый, в который он записывал параметры резервного узла.

— Резерв 12‑А готов к работе, — спокойно сказал он, словно эти слова были не отчётом, а обещанием. — Сопротивление растёт. Ещё сутки — и будет в норме.

Пуфик кивнул и тут же внёс новую пометку в живую карту. Теперь это была не просто карта города, а карта доверия: здесь записано, кто где был, кто что починил, кто на что способен. И самое главное — кто кому может доверить самое хрупкое: тишину перед бурей.

Часть 9. «Старые правила и новые имена»

Виктор и Марк не стали устраивать торжеств. Не было ни громких слов, ни похлопываний по плечу, ни обещаний, что теперь всё будет легко. Вместо этого Виктор подошёл к панели, проверил показания приборов, потом взял журнал и перелистнул его до самой первой страницы, где ещё был виден твёрдый, уверенный почерк дяди Гриши.

— Мы привыкли думать, что правила пишут те, кто ушёл, — тихо сказал Виктор, будто говорил не с мальчиком, а с самим городом. — Но правила живут только тогда, когда их повторяют те, кто остался. Сегодня ты повторил их так, как будто они твои.

Марк тем временем достал из сумки небольшой кусок мела и подошёл к стене рядом с панелью. Он не стал писать ничего сложного. Просто вывел три строчки, крупными, чёткими буквами, чтобы их было видно издалека и чтобы они не стирались от первого же дождя:

«Сначала найди, где система спотыкается».

«Ток не любит суеты. Он любит точность».

«Если сомневаешься — спроси. Если некого спросить — слушай».

Это были не приказы. Это были якоря.

Мальчик смотрел на эти надписи и вдруг понял: раньше он думал, что стать взрослым — значит знать ответы на все вопросы. А теперь видел, что взрослость — это когда ты знаешь, какие вопросы нужно задать, и не боишься, что кто-то подумает, будто ты чего-то не знаешь.

Часть 10. «Ночь приходит не как враг»

Ночь пришла не как враг, не как что-то, чего нужно бояться, а как старая знакомая, которая просто напоминает: день закончился, пора подводить итоги. Фонари горели ровно, без мигания, и их свет ложился на асфальт длинными, спокойными полосами. В городе, где каждый звук имел значение, тишина теперь звучала как музыка.

Шуршик проснулся, потянулся и тут же приложил ладонь к асфальту.

— Всё тихо, — сказал он с удовлетворением, как будто это было самое важное, что можно сказать в конце долгого дня. — Город спит. Но он не сломался.

Мурзик-Котострофа, который до этого делал вид, что вообще не имеет никакого отношения к этим человеческим заботам, вдруг подошёл к мальчику, потерся о его колено и, запрыгнув на ящик, устроился рядом с живой картой, как будто назначал себя её официальным хранителем.

Пуфик закрыл карту и аккуратно убрал её в водонепроницаемый чехол. Потом посмотрел на мальчика и сказал:

— Завтра будет новый день. И новые поломки. Но теперь мы знаем: мы умеем их слышать. Умеем чинить. И умеем рассказывать о них так, чтобы другие тоже научились.

Виктор кивнул, не отводя взгляда от панели. Стрелки приборов стояли ровно, как солдаты на посту.

— Город учится стоять, — тихо произнёс он. — Не потому что он крепкий. А потому что за него есть кому держаться.

И в этот вечер, когда небо стало тёмно-синим, почти чёрным, а звёзды показались такими далёкими, будто они принадлежали другому, более спокойному миру, мальчик впервые подумал: может быть, он не просто ученик. Может быть, он уже часть этого города. Его слух. Его руки. Его память.

Город стоял. Не идеально. Не навсегда. Но сегодня — он стоял.

Часть 11. «Рассвет без обещаний»

Рассвет пришёл не как добрый знак, а как строгий экзаменатор: без улыбок, без снисхождения, с тем самым ровным, безжалостным светом, который вытягивает на поверхность каждую трещину и каждую тень. Мальчик проснулся раньше всех — не от будильника, которого в городе не было, а от того самого внутреннего напряжения, которое появляется, когда ты знаешь: спокойствие не может длиться вечно.

Он вышел к панели, не включая лишних ламп, чтобы не тратить заряд без нужды, и в полумраке посмотрел на приборы. Стрелки лежали ровно: вольтметр показывал стабильные 220 В, амперметр не дёргался, мегомметр держал 0,9 МОм — уже лучше, чем вчера, но всё ещё не идеально. На первый взгляд, всё было в порядке. Слишком в порядке.

Именно это и встревожило.

Город, который столько лет жил на грани, не умел быть таким послушным. Он всегда ворчал, вздыхал, поскрипывал — и в этом скрипе была жизнь. А сейчас он молчал. Не тем спокойным молчанием, которое приходит после хорошей работы, а тем, что бывает перед тем, как кто-то задерживает дыхание.

Пуфик появился следом, зевнул, потёр глаза и тут же замер, увидев лицо мальчика.

— Что? — спросил он, сразу стряхивая сон. — Что не так?

— Он слишком тихий, — тихо сказал мальчик, не отводя взгляда от шкалы. — Вчера мы его успокоили. А сегодня он… не дышит. Как будто затаился.

Пуфик не стал спорить. Вместо этого он молча достал живую карту, открыл её на странице с пометками по центральной магистрали и провёл пальцем по линии, соединявшей подстанцию с резервным узлом 12‑А.

— Шеф говорил, что сопротивление растёт, — пробормотал он. — Но если оно растёт слишком быстро… это не всегда хорошо. Иногда это значит, что ток куда-то не идёт.

Мальчик кивнул. Это была та самая мысль, которую он боялся произнести вслух: если ток не идёт туда, куда должен, он идёт куда-то ещё. А там, где ток ходит без правил, жди беды.

Часть 12. «Следы, которых не должно быть»

Они пошли по маршруту, который уже знали наизусть: мимо прачечной, через перекрёсток, где асфальт лежал волнами, будто земля когда-то пыталась встать и снова легла, смирившись. Шуршик шёл впереди, прижимая ладонь к земле, прислушиваясь к каждому шороху.

— Тут… — вдруг прошептал он, останавливаясь. — Тут звук не такой. Он как будто… обрезанный.

Мальчик опустился на колено, приложил ухо к стыку плит. И услышал: не гул, не треск, а именно обрыв. Как если бы кто-то взял длинную, ровную нить и резко дёрнул за конец.

Они спустились в колодец 3 — тот самый, который вчера починили. Всё выглядело правильно: семь витков термоактивной ленты, сухая скоба, чистый контакт, отметки в живой карте. Но когда Пуфик посветил фонариком чуть глубже, в тени, за основной магистралью, он увидел то, чего быть не должно.

Тонкий, почти незаметный кабель уходил в сторону, в старую дренажную трубу, которую давно считали заглушённой. Изоляция на нём была свежая, аккуратно зачищенная, без следов времени. И самое главное — он был подключён. Не к системе города, а в обход неё.

— Это не износ, — тихо сказал мальчик, чувствуя, как внутри всё сжимается не от страха, а от понимания. — Это кто-то сделал. Специально.

Пуфик достал из сумки небольшой тестер и быстро проверил напряжение. Прибор пискнул и показал 218 В. Ток шёл по этому кабелю. И уходил туда, куда не должен был уходить.

— Кто-то тянет энергию, — прошептал Пуфик, будто боялся, что стены услышат. — И делает это так, чтобы мы не заметили сразу.

Часть 13. «Слепой узел»

Виктор и Марк пришли на панель почти одновременно с ними. Виктор сразу понял по их лицам, что это не очередная поломка.

— Говори, — коротко бросил он мальчику.

Тот рассказал про кабель в дренажной трубе, про свежее подключение, про то, как странно ведёт себя напряжение: стабильное, но «пустое», будто система держит форму, но внутри что-то вынули.

Марк молча достал старую схему города, ту самую, которую они берегли как реликвию, и начал сверять её с живой картой. На схеме дренажная система была связана с резервной линией, но эта связь была перечёркнута ещё двадцать лет назад, когда часть города отключили.

— Здесь, — вдруг сказал Марк, водя пальцем по жёлтой бумаге. — Вот этот узел. Его называли «слепым». Он не отображается на основных датчиках. Если кто-то подключится туда, система будет думать, что всё в порядке, потому что основные линии держат нагрузку. А на самом деле энергия уходит в тень.

Виктор посмотрел на мальчика и впервые за весь день не стал говорить про «внимание» и «точность». Вместо этого он сказал просто:

— Нам нужно найти, куда она уходит. И кто это делает.

Часть 14. «По следу тени»

Путь по дренажной трубе был узким, тёмным и пах не просто сыростью, а чем-то старым, забытым, будто здесь давно никто не ходил, и город не хотел, чтобы ходили теперь. Фонари выхватывали из темноты только короткие отрезки: ржавые скобы, капли воды, стекавшие по стенам, и этот тонкий кабель, который уводил их всё дальше от знакомых маршрутов.

Шуршик шёл первым, почти ползком, прислушиваясь не к гулу, а к тому, как меняется эхо.

— Там, — вдруг прошептал он. — Впереди. Слышите? Не ток. Голоса.

Голоса были тихими, но отчётливыми. И в них не было паники. В них была уверенность людей, которые знают, что делают, и уверены, что их не поймают.

Когда они добрались до развилки, где труба расширялась в небольшое техническое помещение, картина стала ясной. Здесь стоял старый, но мощный распределительный ящик, к которому были подведены сразу несколько кабелей. На ящике кто-то вывел мелом короткую надпись: «Не трогать. Резерв». Но это был не городской резерв. Это был чужой узел.

У ящика стоял человек в плотной куртке, с перчатками на руках. Он не выглядел как злодей из старых фильмов. Он выглядел как тот, кто просто решил, что имеет право брать то, что считает нужным.

— Вы долго шли, — спокойно сказал он, не делая резких движений. — Я думал, вы заметите раньше. Но город вас отвлекал. Он умеет.

Виктор шагнул вперёд, но не агрессивно, а так, чтобы закрыть собой мальчика и остальных.

— Зачем? — просто спросил он. — Мы держим систему. Если тебе нужна энергия, мы можем договориться. Но не так. Не в обход.

Человек усмехнулся, но в этой усмешке не было злобы. Только усталость.

— Договориться? — переспросил он. — А кто с нами договаривался, когда город начал умирать? Когда у нас забрали сектор, потому что «он нерентабелен»? Мы не враги. Мы просто пытаемся выжить. И делаем это так, как умеем.

Пуфик смотрел не на человека, а на схему подключения. И вдруг понял: этот узел не просто тянул энергию. Он балансировал нагрузку так, чтобы основные датчики не видели просадки. Кто-то здесь знал систему. Почти так же хорошо, как дядя Гриша.

Часть 15. «Выбор, который не хочется делать»

Обратно шли молча. Не потому что не о чем было говорить, а потому что каждое слово сейчас могло стать лишним. Человек из технического узла не был арестован, не был изгнан. Виктор просто сказал:

— Завтра придёшь на центральную панель. Принесёшь свою схему. Мы посмотрим, как сделать так, чтобы все получали то, что им нужно. Но без тайных линий. Без теней.

И тот кивнул. Не радостно, не побеждённо — просто как человек, который устал прятаться.

Когда они вернулись к панели, солнце уже стояло высоко, и тени стали короткими, почти незаметными. Мальчик сел на свой ящик, открыл блокнот и долго смотрел на чистую страницу. Потом вывел карандашом одну строчку:

«Город держится не только на проводах. Он держится на том, что мы решаем: быть вместе или быть отдельно. Сегодня мы выбрали быть вместе».

Пуфик улыбнулся, но не широко, а так, будто эта строчка стоила многого.

Мурзик-Котострофа подошёл, потёрся о ногу мальчика, как будто хотел сказать: «Ну вот. Опять всё сложно. Но хоть не скучно».

А живая карта лежала открытой. На ней теперь была новая линия — не перечёркнутая, не скрытая, а честно нанесённая. С подписью: «Согласованный отвод. Ответственный: И. К.».

Город продолжал стоять. Не потому что он был идеальным. А потому что люди в нём учились не только слушать металл, но и слышать друг друга.

Часть 16. «Первый треск новой беды»