Дитя Земли

Юрий Снитков

Дитя Земли

Глава 1

– От кого он?!

Плотный голос капитана Дулина пробивался сквозь неряшливую рыжеватую бороду и сливался с гудением приборов. Кричал он на испуганную женщину в оранжевом комбинезоне, расстегнутом до пояса. Рукава парили вокруг бедер, выше белая майка, еще выше карие глаза. Женщина отвела взгляд и всхлипнула.

– Смотри на меня, заключенная Панкратова! – продолжал вопить капитан. – Повторяю в последний раз! От кого ты залетела?

Заключенная стояла, вернее, парила в невесомости. Упиралась позвонками в мягкую закругленную стену и уводила взгляд в сторону. Толстый капитан почти касался ее своим брюхом, которое, лишенное привычной тяжести, студенисто колыхалось под полетным термобельем – нестираным, вонючим. Рядом, отстранившись от происходящего, левитировали тюремный доктор Круглов и его старый УЗИ-аппарат. Док морщил свой лоб и то и дело поправлял очки на резинке.

– Ты слышишь меня?! – брызгал слюной Дулин. – От кого?!

– Охранник, – тихо ответила она.

– Тюремщик?

– Да.

– Имя! – Дулин продолжал сверлить ее темным взглядом.

– Не знаю… Он остался там… На Титане.

– То есть, папаша не из наших?

Заключенная покачала головой.

Дулин напряг челюсти, раздул ноздри. Панкратова вжалась в стену, упираясь рукой в прибор.

– А как ты прошла медосмотр? – Взгляд капитана перекинулся на доктора.

Круглов от неожиданности выпустил из рук прибор. Аппарат перевернулся несколько раз, и док неловко его подхватил, прижал к себе и замер, не зная, что сказать. Эта женщина несколько месяцев прятала от него растущий живот, и, делай он вовремя осмотры и бери анализы, неприятность обнаружилась бы намного раньше.

– О-осмотр, – мямлил заикающийся врач, – осмотр был з-за два дня. За два дня до отлета. Видимо, в-в эти дни она… – не договорил Круглов и сглотнул. В невесомости все звучало громче.

– Ты понимаешь, что ты здесь не родишь? – капитан снова обратился к заключенной. – Вы тут подохнете! Оба подохнете! – процедил он сквозь стертые зубы.

Женщина молчала. Она завела парящие темные волосы за ухо – земная привычка, бесполезная в космосе, и сомкнула руки на груди. Жест убедил капитана, что кричать бесполезно. Панкратова дала понять, пусть и неосознанно, что теперь ей есть кого защищать, есть за кого бороться. Теперь она не имела права давать себя в обиду. Хотя бы так, хотя бы глазами, но она должна давать отпор. Иначе эти люди, превратившиеся в космических дворняг, голодных, одиноких и злых, ее разорвут.

Капитан издал что-то похожее на рык, оттолкнулся от стенки и нырнул за шлюз медотсека. Словно «морской котик», почему-то подумалось Ане. Дулин не носил обуви, оттого его пятки были чернее ночи, хотя ходьбой они не разминались уже четыре месяца. Ночи в космосе нет, как и дня, поэтому космическая ночь – время, когда все спят. И, может быть, спящим снится обычная земная сумрачная тьма, с прячущимся под горизонты солнцем.

Аня Панкратова почувствовала: внутри ее живота, в телесной темноте, кто-то размышлял о морских котиках и космической ночи и дне. Это были не ее мысли. Слишком странно они двоили смыслы, заплетались и медлили.

Пятки скрылись. Доктор выдохнул, почесал лысину и дернул ручку одного из ящиков, влепленного в цилиндрическое пространство помещения. Мало ему опухолей, что находили у обитателей корабля почти каждый месяц, мало ожогов от шокеров, головных болей, радиации, гастритов и язв от местной пищи, укусов и побоев. Теперь еще и это… Эта и это в ней. Долбаный ребенок! Как вообще она умудрилась забеременеть на Титане? Без капсулы, без препаратов. Просто в какой-то сырой камере изолятора, с каким-то полупьяным тюремщиком, в полугравитации. Да еще и залетела после предполетного осмотра. Дура.

– Руку д-давай, – грубо гаркнул док, резко осмелевший после ухода капитана, и схватился иссохшими пальцами за женскую кисть. – Значит, ставлю т-тебе медпроцессор. Б-будем следить за твоей беременностью. – Он грубо смазывал плечо Ани желтой мазью, словно штукатурил стену.

– Это правда, что нельзя родить? – тихо спросила она.

– А к-как ты думала? На обычных кораблях с гравитацией, н-нормальным давлением и медкапсулой в-вполне можно такое п-представить. Но на тюремном… Впрочем, не т-так много было попыток. Т-так что поздравляю, Панкратова, за такой эксперимент и с-сдохнуть не стыдно. – Круглов помолчал. – Ты сначала здесь выноси… Р-родить… Родить – это дело т-третье. Вот, если повезет, дойдет до этого.

Аня задумчиво положила ладонь на живот.

– Кто у меня?

– К-кто? – переспросил Круглов безразлично. – У тебя не кто, а что… Одна б-большая проблема у тебя… и у меня, в-впридачу. Б-больше некуда…

Аня сморщилась от боли. В тонкую руку впилась пластинка с датчиком. Через нее доктор будет получать все данные о теле будущей матери... или будущей смертницы. Обычно такие приборы полагались только команде и тюремщикам. Заключенным выдавали лишь средства перевязки, некоторые виды обезболивающих да небольшой запас газа VG. Того самого, что использовался для гибернации – сна в долгом полете. Но здесь, на корабле, дорогостоящее оборудование для поддержки жизнедеятельности и вывода из сна отсутствовало. Поэтому газ использовали только для усмирения буйных.

Круглов передал Аню ухмыляющейся тюремщице. Та подтолкнула заключенную: в этом толчке было что-то мягкое и даже сочувствующее. Мол, лети давай, ты, конечно, еще заключенная, но мне тебя искренне жаль. Впрочем, другие работницы охраны плевать хотели на проблемы зеков, даже такие деликатные, и жестко пропихнули Аню в отсек к остальным.

«Сюаньюань 4» – или, как его называл Дулин, «хуяньхуянь» – ветхий космический тягач с несколькими грузовыми капсулами и двумя, переделанными из этих же грузовых, тюремными, перевозил депортированных с Титана заключенных. Он с трудом прошел техническую проверку и, похоже, отправился в свой последний путь: либо звездолет потеряют в темноте космоса, либо распилят на металл позже. Никого судьбы преступников не волновали. Человечество осваивало дальние горизонты, те, кто этот процесс тормозил, обществу не нужны. Они – мусор. Умирать и гнить им в тюрьмах космических и земных.

В тот день все узнали о существовании еще одной жизни на корабле. Заключенная Панкратова, конечно, догадалась немного раньше. Когда по утрам стала накатывать тошнота и пара ежемесячных гигиенических комплектов осталась неизрасходованной. Лишняя жизнь в этой душной космической посудине.

Позже Ане сообщили: мальчик. Она проплакала всю космическую ночь. Шарики слез летали по тюремному отсеку, разбивались на частицы и раздражали сокамерниц. Женщины в таких же оранжевых комбезах шептались и тихо смеялись над Панкратовой, радовались, что кто-то оказался в этой цепи страданий ниже них. Только Марта пристегнулась рядом, обняла большими смуглыми руками и что-то шептала на ухо. Этими самыми руками Марта убила своего мужа – французского космо-офицера. Детей у нее не было, как и у большинства женщин, отдавших свою молодость Титану.

– Тише, – сказала Марта, – побереги нервы. Еще пригодятся.

– За что это мне? – шепотом спросила Аня.

– Не знаю, – спокойно ответила Марта, словно такое случалось с ней самой постоянно. – Справимся, Ань. – Она смахнула слезы подруги, собравшиеся на ресницах.

– С чем справимся? – Аня пыталась успокоиться. – С чем? С этим? – Аня дернула ремень, приковавший ее к банке..

– И с этим. – Марта поправила подруге застежку. – И с этим. – Она кивнула на живот.

Аня взяла подругу за руку и крепко сжала.

Тюремные отсеки – серые консервные банки с толстыми стенами. На магнитных застежках заключенные липли к стене, как сонные мухи. По правилам отстегиваться можно было только в свободные часы, но почти сразу после взлета правила здесь перестали существовать.

Сквозь центр банки проходили изогнутые шесты для передвижения. Они были перевязаны тряпками и принадлежностями заключенных. Вещи облепили балки, и казалось, что отсек пронзают нелепые разноцветные деревья. Все это походило на неподвижную зловещую карусель, по которой летали женщины в оранжевых костюмах.

Вдоль стен, между застежек, проходили невысокие перила, тоже для перемещения. Туалет представлял собой трубу с пластиковым наконечником, к которой нужно прислониться и включить вакуум. От чужих глаз прятала только круглая пластиковая заслонка. У каждого заключенного имелся маленький выдвижной ящичек в стене, в нем только самое необходимое – это единственное личное пространство, принадлежащее женщинам в оранжевом.

Таких банок на корабле находилось две: мужская и женская. Говорят, в мужской было настолько тесно, что заключенный всегда до кого-то дотрагивался. Мизинцем или волосом, но всегда ты соединен с кем-то… В женской банке куда свободнее: всего двадцать преступниц. И теперь еще один. Заключенный в заключенной.