Протокол

— И что они чувствуют?

Отец поглядел на обложку, словно сверяясь.

— Много всего, — сказал он и опустил палец между страниц.

Адам подождал продолжения, не дождался и ушёл к себе: в расписании стоял блок.

Телевизор тем летом считал вслух: в этой отрасли автоматизация, в той сокращения, компания перевела на новую систему двести рабочих мест. Четыреста. Тысячу. Цифры сами по себе не пугали, цифры вообще не умеют пугать, пока за ними ничего не стоит. Пугали лица в коротких врезках: кто-то у проходной, сумки у ног, руки. Камера задерживалась на секунду и убегала к следующей теме раньше, чем лицо успевало стать человеком.

Мать иногда заходила к Адаму без дела. Садилась на край кровати, спрашивала какую-нибудь ерунду: что у вас по литературе, не жмут ли кроссовки. Получала короткие ответы, кивала, трогала его макушку и уходила. Он считал это проверкой: всё ли с ребёнком в порядке. Что она приходила к нему так же, как он в детстве приходил к отцовской кухне в пять утра, побыть рядом с человеком, которого любишь и уже не вполне понимаешь, он сообразил через много лет, и от этой задним числом понятой симметрии ему долго было нехорошо.

В сентябре Адам перешёл в восьмой класс и добавил в расписание новый блок: «стратегическое мышление». Раз в неделю, по воскресеньям, сорок пять минут: сидеть и думать, туда ли движется всё остальное. Так делали успешные люди из статьи: не только исполнять план, но подниматься над ним.

В первое воскресенье он сел, включил таймер и обнаружил, что не знает, как думать о плане без конкретного вопроса. Мысль не запускалась. Через двадцать минут он открыл ассистента: какие вопросы задавать себе во время стратегической рефлексии? Ассистент выдал список из двенадцати, про цели, ценности, препятствия, горизонты. Адам письменно ответил на все, сохранил файл и закрыл блок с чувством выполненного.

В октябре отец не пришёл домой вовремя.

Адам заметил это не сразу: он сидел в блоке домашней работы, тригонометрия, и только слышал сквозь стену, как мать ходит из кухни в коридор и обратно. Шаги без дела звучат иначе, чем шаги с целью, это он умел различать уже тогда. Телефон она носила в руке, но не смотрела в него.

Отец пришёл около восьми, на полтора часа позже. Дверь открылась тихо, той осторожной тихостью, с которой открывают, когда не хотят, чтобы вышли навстречу. Шкаф. Вода из-под крана.

— Нас предупредили, — голос отца сквозь стену был ровным, тем ровным, каким сообщают давно принятое внутри. — Отдел переводят на автоматическую систему. К январю.

Тишина на кухне. Длинная.

— Мне предложат другую должность. Какую, пока не сказали.

— Понятно, — сказала мать. И после паузы, другим голосом, ниже: — Суп горячий ещё. Садись.

Адам сидел над тригонометрией с карандашом в руке и слушал, как звякает половник о тарелку. Потом дорешал уравнение, поужинал, мать подкладывала молча, отец ел и глядел куда-то в клеёнку. Лёг Адам по расписанию и уснул почти вовремя.

В половине третьего он проснулся без причины. Часы светились зелёным: 2:47. Под дверью его комнаты лежала тонкая жёлтая полоска. Кухня была напротив; когда там горела лампа при прикрытой двери, полоска появлялась на этом месте, он знал это с детства, с тех времён, когда полоска означала праздник: родители не спят, у них гости, в доме смеются.

Сейчас за стеной не было ни голосов, ни телевизора. Один раз тихо стукнула о стол кружка. Больше ничего.

Адам лежал и глядел на полоску, пока она не погасла. Потом темнота стала сплошной, и он сказал себе: отец вставал попить воды. Или мать. Бывает. Новая должность — это даже интересно, может, лучше прежней.

Утром в расписании стояло воскресенье и блок «стратегическое мышление». Адам открыл приложение, подержал палец над экраном и стёр блок. На освободившееся место поставил тридцать минут чтения.

Расписание стало плотнее. Пустых клеток в нём больше не было.

ГЛАВА 3

«Правильная сторона истории»

2028–2030 год

На доске было написано крупно, во всю ширину: «ИИ заберёт вашу работу. Что вы собираетесь с этим делать?»

Класс загудел. Новый предмет назывался «Цифровая среда», час в неделю, кабинет на третьем этаже с большим окном, которое не закрывалось до конца, и оттуда всегда тянуло холодом. Учитель был молодой, в джинсах, без учебника; он ходил вдоль доски и говорил быстро, с удовольствием человека, который знает важное и рад делиться.

— Не вашу лично, — уточнил он, переждав гул. — Пока. Но к тридцатому году в мире исчезнет около ста миллионов рабочих мест. Это не катастрофа. Это возможность. Вопрос в том, кто ею воспользуется.

Адам записывал на этих уроках всё: какие профессии растут, какие падают, как устроены алгоритмы изнутри. Однажды учитель показал, как нейросеть пишет рабочий код, двадцать строк за три секунды, без единой ошибки, и спросил: кто из вас так умеет? Рук не поднялось ни одной.

— Через пять лет это будет как чтение, — сказал учитель. — Кто не умеет читать, тот не участвует.

Вечером Адам открыл курс программирования, скачанный три месяца назад, и начал с первого урока.

Отцу новую должность дали в феврале. Называлась она «координатор цифровых процессов», и отец объяснил за ужином: по сути то же, что раньше, только теперь он не управляет людьми, которые ведут маршруты, а следит за системой, которая ведёт их сама. Должность создали под таких, как он: чьи отделы закрыли, но кого жалко было терять совсем.

Он говорил ровно, как человек, принявший решение до разговора.

— Зарплата меньше, — добавил он с заминкой, с какой произносят необходимое и неприятное. — График тот же.

— Это хорошо? — спросил Адам.

Отец отломил хлеба и поглядел на него, на хлеб, не на сына.

— Это пока.

Мать молча переложила ему салата. Она всегда так делала, когда нечем было помочь словами: занимала руки. Отец не возразил.

Адам в тот же вечер поискал в сети: «координатор цифровых процессов», что за должность, есть ли спрос. Спрос был. Растущий сегмент, писали в статьях, переходный тип занятости для людей между старым миром и новым. Адам закрыл ноутбук успокоенный: отец на правильной стороне.

Зимой телевизор начал показывать очереди. Не репортажи о закрытых отделах, к ним привыкли, а очереди: длинные, уличные, к центрам переобучения, люди в куртках с папками документов в руках. Биржи труда с электронными талонами, как в поликлинике. Трёхмесячные программы новой специальности и осторожные сюжеты о том, помогают ли они.

Один сюжет Адам запомнил надолго. Мужчина лет пятидесяти, плотный, усатый, в сером пиджаке, купленном явно в другую эпоху его жизни. Бывший бухгалтер, тридцать лет стажа, переучился на оператора дронов-доставщиков. Говорил в камеру спокойно: программа хорошая, коллектив хороший, поначалу непривычно, потом ничего. Журналистка кивала. Уже прощаясь, он добавил без нажима, как добавляют последний пункт к списку:

— Тридцать лет с цифрами работал. Теперь вот.

И поглядел куда-то мимо камеры. Журналистка сказала «спасибо». Он кивнул.

Отец смотрел этот сюжет стоя, так и не сел. Потом ушёл на кухню, налил воды из-под крана и оставил стакан на столе нетронутым. Адам видел этот стакан, когда шёл спать: полный, ровный, посреди пустого стола.

Весной по «Цифровой среде» задали эссе: «Искусственный интеллект и будущее труда — угроза или возможность?» Две страницы, любые источники, две недели сроку.

Адам написал за вечер. Мысли были готовы давно, оставалось расставить по порядку. История знает эти страхи, писал он: паровой двигатель, конвейер, персональный компьютер. Каждый раз казалось, что работы станет меньше, и каждый раз её становилось больше, другой, лучше оплачиваемой, требующей головы, а не рук. ИИ освободит человека от механического и вернёт ему время для творчества и для других людей. Те, кто научится работать с новыми инструментами, окажутся на правильной стороне истории. Те, кто будет сопротивляться, проиграют, как проигрывали все, кто сопротивлялся прогрессу.

Перечитав, он поменял «возможно» на «несомненно» и «часть» на «многие»: так выходило точнее и увереннее.

Учительница поставила пять и написала на полях: «Зрелый взгляд. Возьмём в школьную газету?»

Эссе вышло в мае, на второй странице, под рубрикой «Голос поколения», с маленькой фотографией из личного дела. Одноклассники хлопали по плечу. Учитель «Цифровой среды» остановил в коридоре: думаешь правильно. Адам принёс домой три экземпляра: один в папку с документами, один на полку в кабинет, третий оставил на кухонном столе, не объясняя зачем.

Мать прочла эссе за чаем, при нём. Дочитав, она разгладила газету ладонью.

— Складно пишешь, — сказала она. — В деда. Тот тоже, как сядет письмо писать, так хоть в рамку вешай. — Она помолчала. — А эти, которые сопротивляются и проиграют. Это кто, например?

— Ну. Кто отказывается осваивать инструменты.

— А, — сказала мать. — Понятно.

И стала убирать чашки, и больше про эссе не говорила никогда.

Отец пришёл поздно, поужинал, взял газету со стола. Адам был у себя, дверь приоткрыта; он услышал, как на кухне сделалось тихо, и эта тишина продолжалась дольше, чем нужно, чтобы прочесть две колонки. Холодильник гудел. Стула не отодвигали.

Потом скрипнула дверь его комнаты. Отец стоял в проёме, держась рукой за косяк, с газетой, сложенной пополам. Глядел он не на Адама, а чуть мимо, в стену над полкой, туда, где взгляду можно остановиться, ничего не видя.

— Прочитал. Ты молодец. — Три секунды. — Наверное, ты прав.

Он положил газету на край стола, аккуратно, не смяв, и вышел.

Адам отвернулся к ноутбуку, нашёл место в уроке про вложенные условия, дочитал абзац и сохранил файл. Экран погас, и в чёрном стекле проступило его лицо, размытое, без подробностей. «Наверное, ты прав». Где-то он это уже слышал, слово в слово, и не мог вспомнить где. Вспомнил: кухня, пять утра, «это же ничего». Возможно, ты прав. Возможно, нет.

Тогда отец оставил себе вторую половину. Теперь не оставил.

Адам открыл крышку и сел за физику.

Летом отец начал работать меньше. Не по своей воле: система, которую он курировал, училась обходиться без него, и официально это называлось оптимизацией нагрузки. Он стал приходить на час раньше, потом на два, потом перестал ездить в офис по пятницам: всё делалось из дома, за кухонным столом, в той же рубашке, что и в офисе, он первое время одевался как на работу, потом перестал.

Адам начал замечать его по-новому. Раньше отец был человеком, который уходит и возвращается, утренняя константа и вечерняя. Теперь он был дома. Сидел в кресле с книгой. Чинил то, что годами ждало: поменял подтекающий кран, укрепил полку в кладовке, перебрал дверной замок, который заедал с прошлой зимы. Руки находили себе тихую работу, и в этой работе он был похож на себя прежнего больше, чем в кресле.

Книги он теперь брал в районной библиотеке, старой, с деревянными стеллажами и запахом пыли и клея. Приносил историю, философию. Один раз принёс тонкий сборник стихов без картинки на обложке и читал его за завтраком медленно, возвращаясь на ту же страницу.

— Папе сейчас непросто, — сказала мать Адаму, выбрав минуту, когда отца не было дома. — Ты же видишь?

— Вижу. Это переходный период. Он адаптируется.

Мать поглядела на него внимательно, дольше обычного.

— Адаптируется, — повторила она. — Слово-то какое. Из твоей газеты?

— Мам.

— Ничего, — сказала она. — Ничего.

Адам был уверен в своих словах. Отец умный, отец справлялся всегда; нужно время, чтобы найти, куда приложить себя в новом контексте. Иначе быть не могло. Иначе не работали аргументы из эссе, а аргументы были правильные: он проверял каждый.

Осенью двадцать девятого Адам проснулся в половине шестого сам, без причины, и привычно стал ждать: щелчок выключателя, шаги в носках, кофемашина.

Квартира молчала: один холодильник вёл свою низкую ноту, да батарея щёлкнула, остывая. Адам полежал, послушал, потом встал и прошёл по коридору. Кухня стояла тёмная, кофемашина была холодной на ощупь. На столе забытый с вечера стакан, табуретка задвинута, и стул отца у окна пустой, аккуратно пустой, как в гостях.

Он постоял в дверях, вернулся к себе, лёг и долго глядел в потолок. Наверное, устал, говорил он себе. Наверное, выходной себе устроил, имеет право.

Но это повторилось назавтра, и через день, и через неделю. Отец вставал теперь в восемь, к завтраку, вместе со всеми. Будильника за стеной больше не было. Адам не заметил, когда тот замолчал насовсем: сам он давно вставал по своему расписанию и слушал по утрам собственные уведомления.

По новостям в ту осень спорили эксперты. Безработица перевалила за двадцать процентов, такого не видели полвека; одни говорили: временно, рынок переварит, так бывало всегда. Другие: на этот раз иначе, машина забирает не рабочее место, а само умение, и трёхмесячные курсы тут не лечат. Отец смотрел эти споры с непроницаемым лицом и иногда вставал и уходил посреди фразы, без комментария, на кухню или в кабинет.

Его должность к зиме ужалась до полставки. Формально он работал: числился, получал, заходил в систему. Система в нём не нуждалась: она следила за собой сама.

Однажды вечером Адам снял наушники, потому что за стеной изменилась тишина.

— Может, поискать что-то другое? — голос матери, тихий. — Не обязательно по специальности. Что-нибудь.

Пауза.

— Что именно?

Мать не ответила. Зашумела вода, звякнула посуда.

— Я думаю, — сказал отец. Не как человек, который начал думать. Как человек, который думает давно и ответа не находит.

Адам надел наушники. В блоке стояло программирование, рекурсия, и рекурсия была понятнее того, что происходило за стеной: функция, которая вызывает саму себя, пока не дойдёт до условия выхода. Он сделал урок до конца.

В начале тридцатого Адаму исполнилось семнадцать. Учился он лучше всех в параллели: к школьной программе добавились курсы по аналитике данных и машинному обучению, самые устойчивые направления десятилетия, если верить обзорам, а он верил, потому что проверял источники. Ассистент помогал распределять нагрузку: что учить на этой неделе, где пробелы, что укрепить. Прогресс шёл по графику.

Матиас бросил дополнительные курсы ещё осенью.

— Смысла нет, — сказал он на обратной дороге из школы, по которой они ходили с первого класса. — Что я выучу, оно сделает лучше. Быстрее и бесплатно. Это как соревноваться с лифтом, кто раньше на девятый этаж.

— Ты не с ним соревнуешься. Важно, как ты думаешь вместе с инструментом.

— Угу. — Матиас пнул камешек, проводил его взглядом. — Слушай, а ты вообще бываешь как все люди? Ну, сидишь и ничего. Не учишься, не планируешь. Сидишь и в окно глядишь.

— У меня есть блок на отдых.

Матиас остановился. Поглядел на Адама с весёлым изумлением, как глядел на чужие невероятные устройства, и Адам приготовился к истории, к смеху, к чему-нибудь матиасовскому.

— Блок на отдых, — повторил Матиас с удовольствием, пробуя слова на вкус. — Это надо брату рассказать. Он скажет: вот люди живут.

И свернул в свой подъезд, не попрощавшись, как сворачивал тысячу раз; прощаться им никогда не было нужно.

Адам дошёл до своего, поднялся в новом бесшумном лифте. В прихожей пахло ужином, из кухни падал свет.

Отец сидел за столом без ноутбука, без книги, без телефона. Перед ним стояла кружка с отбитой ручкой; он держал её обеими руками, за бока, и глядел в окно, где не было ничего, кроме фонаря и размытых окон дома напротив.

— Привет, — сказал Адам.

— Привет, — сказал отец окну.

Адам прошёл к себе, повесил рюкзак, открыл расписание. Следующий блок: программирование, сорок пять минут. Он надел наушники и успел подумать, что чай отец, наверное, давно допил, а кружку всё держит.

Руки греет. В тёплой-то кухне.

ГЛАВА 4

«Блог»

2031–2033 год

Блог вырос из чужой ошибки. Адам наткнулся на статью, где автор неверно описывал связку ассистента с планировщиком, и не смог пройти мимо: неточность там, где возможна точность, ощущалась почти физически, как камешек в ботинке. Он написал длинный комментарий, разложил по пунктам, как правильно, и лёг спать.

Утром под комментарием стояло сто сорок лайков и пять вопросов. Кто-то спросил: а почему у тебя нет своего блога?

Он думал над этим несколько дней, дольше, чем стоила такая очевидная мысль. Потом за один вечер создал страницу и придумал название: «Стань лучшей версией себя с помощью технологий».

Ему было восемнадцать, и он не сомневался ни в одном слове этого названия.

Первый пост набрал триста просмотров, второй семьсот. К концу месяца была тысяча подписчиков, через три — пять тысяч. Адам писал два-три раза в неделю: инструменты, системы, организация времени. Конкретно, с примерами, без разгона на полстраницы. Иначе он не умел: вода в тексте раздражала его, как ошибка в коде. Читатели писали в комментариях «наконец-то без воды» и «наш человек», и он отвечал каждому.

Тридцать первый год был трудным не для него. Для остальных.

Безработица дошла до двадцати пяти процентов. Словосочетание «Великое Вытеснение» перекочевало из академических статей в газеты, а оттуда в разговоры у подъезда, как переходят все слова для того, что уже давно происходит. Государство запустило UBI, базовый доход: пилотный, в нескольких регионах, с небольшими суммами. Эксперты спорили с азартом людей, которым не нужно пробовать, чтобы знать. Одни: поддержка в переходный период. Другие: убьёт мотивацию. Третьи, самые тихие, спрашивали: мотивацию к чему, если работы больше нет?

Уведомление отцу пришло в марте.

Адам готовился к экзамену по статистике, когда услышал входную дверь. Был час дня. Он вышел из комнаты; отец разувался в прихожей, медленно, как разуваются люди, которым некуда торопиться. Куртка на крючок. Ключи в вазочку. На кухне он сел и положил телефон перед собой экраном вверх.

Адам налил себе воды, чтобы был повод стоять рядом. На экране светилось что-то официальное: шрифт, номер, дата.

— Всё нормально?

Отец поднял на него глаза. Взгляд был прямой и тихий, без паники, без обиды, и от этой тишины делалось хуже, чем от любого крика.

— Да. Иди занимайся.

Текст уведомления Адам узнал позже от матери. Должность «координатор цифровых процессов» упраздняется: система перешла в полностью автономный режим, участие человека в мониторинге избыточно. Выходное пособие за три месяца. Список курсов переквалификации прилагается.

На курсы отец не записался. Мать спрашивала, он отвечал: думаю. Потом: скоро. Потом перестал отвечать, и она перестала спрашивать. Один раз летом Адам увидел его ноутбук с открытой вкладкой: курс по управлению проектами, пройден первый урок из сорока. Вкладка висела там неделю, потом исчезла.

Тем же летом Адам поступил в университет, на анализ данных. Конкурс туда за три года вырос вчетверо: все хотели туда, куда не дотягивалась автоматизация, или туда, где с ней работали в паре, и граница между первым и вторым ползла каждый год в сторону второго.

Собирал его в дорогу весь дом. Отец молча проверил замки на чемодане, подтянул разболтавшуюся ручку: руки сами нашли, что сделать. Мать ходила между шкафом и столом, и стопка нужного росла быстрее, чем Адам успевал возражать.

Уже у двери она принесла с кухни свёрток в полотенце и вложила ему в руки. Внутри оказалась турка, медная, маленькая, темноватая от лет; на ручке была туго намотана бечёвка.

— Зачем? В общежитии плиты нет.

— Будет плита, — сказала мать. — Не вечно же тебе в общежитии жить.

— Я кофе в кофейне беру. Или капсулы.

— Вот когда капсулы кончатся, а думать надо, тогда и вспомнишь. — Она завернула турку обратно. — Верёвку не разматывай, ручка греется. Я намотала, чтоб держать можно было.

Турка уехала на дно чемодана и пролежала там до третьего курса, когда появилась съёмная квартира с плитой. В ночи перед зачётами он варил в ней кофе, на глаз, без пропорций, и запах стоял по всей кухне, густой, чуть горелый снизу, ни на что не похожий.

Первый учебный год нёс его, как эскалатор. Лекции, задания, комната в общежитии с окном на север, тихая и своя. Расписание он собрал в первые же выходные, и ассистент, всё тот же, живший в его телефоне с восьмого класса и заметно поумневший за эти годы, правил слабые места: тут буфер мал, тут блоки дублируются. Блог рос. Адам завёл правило писать по утрам, первые два часа, на свежую голову.

КУРАТОР появился на рынке в тридцать втором. Запуск был громким: реклама на всех платформах, статьи, очередь предзаказов. Обещали не ассистента, который отвечает на вопросы, а систему, которая ведёт: наблюдает за тобой как за целым, замечает закономерности, перестраивает среду. Адам скачал в первый день и неделю тестировал на себе.

Это было другое, он понял быстро. Ассистент ждал вопроса. КУРАТОР не ждал: три ночи плохого сна, и вечерний блок перестроен; буксуешь на задаче, и она уже разбита на подзадачи с промежуточными точками. Старый ассистент предложил перенести данные в новый профиль, Адам согласился, и переход прошёл так гладко, что через месяц он не смог бы сказать, где кончился один и начался другой.

Через две недели он опубликовал пост: «КУРАТОР: это не замена человеку. Это усилитель». Сто тысяч просмотров за три дня.

Комментарии пришли разные. Восторженных было больше: «наконец-то честно», «поставил после прочтения». Но были и другие. «Ещё один евангелист корпораций». «Ты понимаешь, что это слежка?» «Люди теряют работу, а ты рекламируешь то, что их заменяет». «Сколько тебе заплатили?»

Адам читал все до конца и на некоторые отвечал: ровно, с аргументами, не опускаясь до тона оппонента. Злость он на свой счёт не принимал. Люди напуганы; страх делает несправедливым; это пройдёт, когда они увидят пользу. Он верил в каждое слово, которое писал. Это потом окажется важным: он действительно верил.

Осенью на улицы вышли протесты, и они озадачили его сильнее любых комментариев. Люди выходили не за деньги: UBI к тому времени расширили, суммы стали приличными, материальный вопрос для большинства закрылся. Лозунги были другие. «Я хочу быть нужным». «Верните мне право ошибаться». «Смысл — не роскошь». «Мы не лишние».

Движение назвали «За смысл». Социологи объясняли: люди потеряли не доход, а идентичность, которая строилась через дело; базовый доход закрыл желудок и не достал до того места, где живёт «зачем». Адам читал эти колонки с интересом, находил логику стройной и думал: переходный кризис. Научатся жить по-новому. Всегда учились.

В ноябре он работал над постом в кафе у университета: столик у окна, наушники с шумоподавлением, тема про управление вниманием в эпоху информационного шума.

По улице за стеклом пошла колонна. Человек двести, и шли они молча, что для протеста было странно: ни мегафонов, ни кричалок, только шаги и шорох курток. Плакаты были рисованные, от руки. Ближний к окну читался целиком: «Мы не лишние», крупно, чуть неровно, с подтёком на последней букве.

Сосед за столиком, парень с ноутбуком, глянул поверх экрана.

— Боятся перемен, — сказал он никому. — Их можно понять.

Адам кивнул и вернулся к тексту. Когда он снова поднял глаза, улица была пустой, только дождь продолжал свою мелкую осеннюю работу. Он дописал раздел, перечитал и добавил финальную фразу: «Те, кто сопротивляется инструменту, проигрывают не инструменту. Они проигрывают времени».

Нажал «опубликовать». Допил остывший кофе и вышел в дождь.

На зимние каникулы он приехал домой. Мать обняла в коридоре, отстранила на вытянутые руки:

— Худой. Вы там едите вообще или лекциями питаетесь?

— Ем, мам.

— Вижу я, как ты ешь.

Отец вышел из кабинета и пожал руку: рукопожатие у них завелось с четырнадцати лет, вместо объятий, и в нём не было холода, только форма. За ужином говорили про университет, преподавателей, планы. Адам рассказывал про блог: тридцать восемь тысяч подписчиков, первые рекламодатели, публикация в отраслевом журнале. Мать слушала и кивала с лицом человека, который хочет понять и понимает через слово.

— Ты пишешь про КУРАТОРа, — сказал отец, не поднимая глаз от тарелки.

— И про него тоже.

— Мы с мамой не стали ставить.

— Почему?

Отец посмотрел не на Адама, на мать. Пауза легла на стол вместе с её половником.

— Потому что я хочу сама решать, — сказала мать. Спокойно, как говорят давно решённое. — Что варить, когда спать, кого любить. Сама. Даже если ошибусь. — Она разлила суп и добавила, уже легче: — Я и ошибаться люблю. У меня это выходит душевно.

Адам открыл рот. Ответ был готов, отшлифованный десятками комментариев: КУРАТОР не решает за человека, он помогает решать, это принципиально разные вещи. Слова лежали наготове, как инструменты на верстаке.

Он их не взял. Стало ясно, непонятно откуда, что разговор не про КУРАТОРа, и если он сейчас начнёт про «усилитель, а не замену», то попадёт мимо всего.