Цветок последнего рейха

– Новак.

– Здесь, – ответила Эльке.

– Шульц.

Флора чуть подняла подбородок.

– Здесь.

Голос у неё был тонкий, как нитка, которую вот-вот перетрут.

Беккер сделала отметку.

– Меряем температуру девочки. Потом душ. Завтрак через пятнадцать минут. Без разговоров в коридоре. Не нужно с утра устраивать балаган.

Она говорила привычно, скупо, как хозяйка, перечисляющая дела на ближайшее время. Только у бекнакт были ключи от нашей свободы.

Когда дверь закрылась, Флора взяла термометр и сунула под мышку. Руки у неё мелко дрожали, но лицо оставалось поникшим.

– Тебе больно? – тихо спросила Эльке.

Флора не сразу повернула голову. Взгляд прошёл рядом с Эльке и остановился на стене за ее спиной.

– Нет.

Это «нет» ничего не значило. Здесь многие говорили «нет», когда болело, «да», когда не понимали, и «спасибо», когда хотелось швырнуть миску в гнусную бекнакт и стереть это идиотские выражение с ее лица.

Эльке отвернулась к окну. За стеклом двор был серым после ночного дождя. По дорожке шёл санитар с ящиком, у ворот переговаривались двое в форме, из кухни тянуло вареной крупой. Обычный день. Очередной день. В этом и была главная жестокость этого проклятого учреждения: оно умело делать ужас будничным.

Умывались по очереди, под присмотром. Холодная вода, обмылок, полотенце, застиранное до состояния наждака. Женщины шли молча, прижимая локти к бокам. В принудительном блоке никто не занимал много места. Даже в коридоре каждая старалась стать уже, тише, незаметнее.

– Быстрее, – бросала фрау Беккер, проходя вдоль ряда. – Не на прогулку собрались.

Никто не отвечал. В принудительном блоке голос берегли. Лишнее слово могло зацепиться за чужое настроение и вернуться наказанием, дополнительной нагрузкой или переносом в комнату, откуда женщины выходили с таким видом, что проще сразу отвернуться, чем смотреть ей в глаза.

– У дверей умывальной стояла Магда.

Она была старше Эльке на несколько лет, высокая, крепкая, с широкими плечами и светло-русыми волосами, которые она заплетала так туго, что даже глаза натягивались, делая её взгляд лисьим. Глаза у Магды были голубые, яркие. Не добрые – нет. Добро здесь быстро разбивалось жестокость и несправедливость. Но в их глубине таилась сила, грубая и тёплая, как ладонь, которой могут и ударить и протянуть для помощи.

– Ты белая, как простыня после кипячения, – сказала Магда шёпотом, но с привычной колючестью. – Не падай. Дрянная бекнакт обрадуется, что нашла себе занятие.

– Я и не собиралась, – так же тихо ответила Эльке.

– Собиралась не собиралась, а себя слушай. Твоя дурная голова и ещё одно мягкое место нынче у тебя дурные советчики.

Эльке прыснула бы, если бы могла. Вместо этого уголок губ дрогнул. Магда заметила и кивнула с видом победительницы.

– Вот. Копи силы, девочка. Живая пока.

– Не слишком ли громкое заявление.

– Для этого места – роскошные не придумаешь.

Потом завтрак в отдельной комнате: жидкая каша, ломоть хлеба, иногда маргарин таким тонким слоем, будто его пожалели даже для ножа.

Ели быстро. Ложки глухо стучали о миски, никаких разговоров. За стеной в это же время был слышен смех других женщин. Их столовая находилась в восточном крыле, за дверью, которая не всегда плотно закрывалась. Оттуда доносился звон чашек, женский смех, детский лепет и голос поварихи, раздраженный, но не злой:

– Осторожнее, фройляйн, Не обожгитесь!

У добровольцев был суп. У них были белые тарелки с синей каймой, чай с сахаром, варенье по воскресеньям. Эльке видела это несколько раз, когда их вели мимо открытых дверей. Видела скатерти, занавески, свет на подоконниках. Видела женщин с округлыми плечами, блестящими волосами и руками, которые не дрожали над ложкой. Они смеялись так, будто мир не сжался до расписания и замков.

– Сегодня обер-лейтенант Мюллер? – спрашивала одна, звонкая, с едва заметным рыжим оттенком в золотистых волосах и голубыми глазами.

Были бы у Эльке такие волосы, её бы не привели сюда.

– Нет уж, – отвечала другая, поправляя ленту на косе. – Он храпит, как старая печь. За столом поднимался смех.

– Тогда бери доктора, – лениво советовала третья. – Новая кровь, да еще в придачу симпатичный.

– Доктор слишком серьезный. Я была с ним вчера. У кукол и то эмоций больше.

– Серьезных веселить приятнее.

Эльке шла мимо с пустым животом и держала глаза опущенными. Так было легче. Если не видеть их лиц, можно было представить, что смех принадлежит не им, а кому-то за окном, за забором, в городе, где женщины выбирают яблоки на рынке и спорят о ценах. Но иногда взгляд всё равно поднимался. Добровольцы гуляли после завтрака. Им разрешали выходить во двор: в определенные часы, под присмотром, но без жёсткого конвоя и страха совершить лишнее движение, ведь это значит что именно из-за тебя прогулка закончилась и все идут обратно.

В самом дальнем саду некоторые катили коляски, другие вели детей за руки. Маленький мальчик в вязаной шапке однажды упал на дорожке, заревел, и женщина, скорее всего это его мама, подняла его, прижала к себе, зацеловала мокрые щёки.

Эльке тогда остановилась сбилась с шага наблюдая эту картину.

Беккер сразу заметила. И судя по её реакции, оплошала не только Эльке. Больше через этот двор их не водили, а вскоре дальний парк оградили высоким забором.

– Новак, двигайтесь.

Она пошла дальше, но внутри поднялась такая ярость, что дыхание стало горячим. Не к ребёнку. Не к той женщине, которая шептала ему ласковые слова. К самому праву быть рядом. К праву знать, кого ты родила. К праву услышать не только первый крик, но и второй, и третий, и сердитое сопение у себя под подбородком.

«У них есть лица, – подумала Эльке. – У их детей есть лица».

И в тот же миг ей стало стыдно за зависть. Стыд был острым, некрасивым. Она не хотела завидовать этим женщинам, но завидовала. Их смеху. Их посуде. Их свободе выбирать, какого мужчину позвать к себе сегодня и над кем потом посмеяться за завтраком.

В принудительном блоке выбора не было. Там ждали список и изучив его, тихо мирились со своей судьбой.

Флора лежала на соседней койке у окна. Ей было, наверное, чуть больше двадцати, хотя выглядела она младше, совсем ещё ребёнок.

Льняные волосы тонкими прядями липли к вискам, голубые глаза редко задерживались на людях, а тело казалось таким легким, что одеяло прижимало ее к кровати увереннее, чем собственная воля.

Когда-то Флора была красивой – это угадывалось в аккуратном носе, в мягкой линии подбородка, в длинных пальцах. Теперь красота в ней будто выцвела от безнадежности.

Она почти не говорила. Утром вставала, если её поднимали. Ела то что дают. Садилась, ложилась, поворачивалась на осмотре. Всё без сопротивления и без лишних движений.

Иногда ночью Флора шептала одно слово на польском. Эльке не знала, что оно значит, но по тому, как губы Флоры дрожали в немых всхлипах, понимала: это имя.

– Ешь, – сказала Эльке, подтягивая к ней украденный с вчерашнего ужина хлеб.

Флора посмотрела на кусок, потом на Эльке.

– Не хочу.

Голос у неё был тихий, ровный, как у человека, который отдал все силы ещё вчера, а сегодня вынужден говорить в долг.

– Надо.

– Зачем?

Эльке не нашлась с ответом. В этом месте вопрос «зачем» был самым опасным. На него не было ответа, который не ранил бы сильнее. С другого конца палаты раздалось сердитое:

– Затем, что голодная и слабая ты для них удобнее, а для нас нет.

Магда сидела на своей койке и чинила рукав платья. Игла быстро ходила в её пальцах. Магда втыкала острие в ткань с такой злостью, будто ткань была виновата за весь мир.

Магде было под тридцать. Самая старшая среди нас она не давала никому раскисать. И учила верить и надеяться.

– Не начинай, – прошептала Флора.

– Я и не начинаю, – Магда затянула узел и перекусила нитку зубами. – Я продолжаю. Ешь.

Флора медленно взяла хлеб. Откусила крошечный кусок. Магда кивнула, довольная не победой, а тем, что спор пока не проигран.

Эльке знала Магду почти с самого начала её пребывания здесь. Они попали в учреждение с разницей в несколько недель: Эльке из чешской деревни, Магда из Моравии. Первые месяцы Эльке ещё пыталась спрашивать, писать просьбы, объяснять, что дома родные, жених, что она не давала согласия, что произошла ошибка. Магда слушала это с каменным терпением, а потом однажды прижала её к стене в умывальной, где пахло хлоркой и плесенью.

– Запомни, – сказала она тогда низко, почти беззвучно. – Здесь ошибка – это ты, если мешаешь им работать. Не смотри им в глаза. Ни мужчинам, ни надзирательницам.

– Почему? – Эльке тогда ещё умела громко возмущаться.

– Потому что одни в глазах ищут приглашение, другие – дерзость. И те и другие найдут то, что захотят.

– А если не смотреть?

Магда усмехнулась одними губами.

– Тогда им придётся придумать повод. Не облегчать же им работу.

С тех пор Эльке училась выживать по правилам Магды. Не спорить у дверей. Не плакать при Беккер. Не смотреть на людей так, будто собираешься разбить их головы об стену. Не спрашивать о ребенке сразу после родов – ответ всё равно будет как соль на рану. Запоминать имена новых врачей, но не надеяться на помощь. Такие как мы не в приоритете. Есть, когда дают. Спать, когда есть возможность. Пытаться выжить, если больше нечего делать.

Иногда Магда говорила:

– Это закончится.

Она произносила эти слова без нежности, даже сердито, будто спорила не с Эльке, а с самой судьбой. И именно поэтому Эльке верила ей больше, чем поверила бы ласке.

После завтрака женщин распределяли. Беременные шли на осмотр или в комнату отдыха, где им велели вязать детские вещи. Те, кто недавно родил, чистили бельё, перебирали пелёнки, мыли полы в коридорах. Эльке дали корзину с простынями. Белая ткань пахла кипячением и эзарц-мылом. Она несла корзину через служебный переход, когда дверь в восточное крыло открылась. Оттуда высыпала группа добровольцев – нарядные по местным меркам, с ленточками в волосах, в теплых кофтах. С ними шла фрау Беккер, но говорила мягче, чем с женщинами ее крыла.

– Прогулка займёт полтора часа. Без капризов, дамы.

– Фрау Беккер, а если господин Штайн придёт сегодня? – спросила высокая блондинка с смеющимся взглядом. – Мне вчера обещали.

– Расписание тех, кто сегодня свободен или с малой нагрузкой есть у коменданта.

– Расписание, расписание, – протянула та и рассмеялась. – Мужчин здесь меньше, чем желающих служить отечеству.

Подруги прыснули. Одна прикрыла рот ладонью, другая толкнула её локтем.

Эльке опустила глаза, но было поздно. Она успела увидеть, как одна молодая девчонка держит руку на животе – бережно, с удовольствием. Успела заметить ее розовые пальцы, золотое колечко на мизинце, округлое здоровое лицо.

Проходя мимо забора успела услышать, как маленькая девочка громко спросила:

– Мама, кач-кач?

– К качелям, моя птичка.

Птичка.

Эльке крепче сжала корзину. Большие пальцы погрузились в ткань. Её дети не знали, как она назвала бы их. Не знали её голоса, её запаха, её рук. Первого она только услышала. Второго увидела на несколько секунд, но память предала ее – не сохранила ничего. Третьего унесли так быстро, что в комнате остался лишь сквозняк.

– Новак! – рявкнула Беккер Эльке.

Как только здесь оказалась.

– Ты чего здесь прохлаждаешься? Пошла вон отсюда.

– Да, фрау Беккер, – покорно ответила Эльке. Внутри же всё кипело от злости и беспомощности.

В прачечной было жарко. Пар оседал на кожу, волосы прилипали к шее. Несколько женщин молча развешивали простыни. Сквозь приоткрытую форточку доносились голоса со двора.

Добровольцы гуляли. Дети смеялись. Цепи поскрипывали, снег под ногами превращался в серую кашу. Магда работала рядом, выкручивая воду из белья сильными движениями рук.

– Ты ее видела? – тихо спросила Эльке.

– Кого именно? Там целый выводок довольных гусынь.

Эльке неожиданно фыркнула. Смех вышел короткий, колючий, но настоящий. Магда покосилась на неё.

– Вот. Уже лучше. Если можешь смеяться – значит, не всё потеряно. Только так здесь и выживешь. Напомни, сколько раз я тебе это уже сказала?

– Сбилась на семьдесят шестом.

Некоторое время они молча выстирывали простыни и пеленки.

– Я им завидую, – призналась Эльке, глядя на простыню перед собой. – Ненавижу и завидую.

Магда перестала выкручивать белье. Ее руки замерли, вода капала на пол, образуя тёмные пчтна.

– Завидуешь тому, что им разрешили выбрать поводок покрасивее?

– Им дают детей.

– На время.

– Им дают подержать их.

– Чтобы были послушнее. Даже им это нужно заслужить.

Эльке закрыла глаза на секунду. За окном ребенок снова засмеялся, звонко, от всей души. Этот звук отозвался болью в груди.

– Всё равно, – сказала она глухо. – Я бы отдала многое за пару минут. Хотя бы узнать их имена и увидеть лица.

Магда посмотрела на неё уже без злости. В её зелёных глазах усталость стала заметнее, но голос остался твёрдым:

– У тебя и так забрали достаточно. Если когда-нибудь дадут такую возможность – не бери. Когда ты будешь знать своих детей в лицо и знать, что ничего не можешь для них сделать станет только хуже.

Эльке отвернулась к окну. Через мутное стекло двор расплывался светлыми пятнами. Женщины в теплых кофтах. Дети. Надзирательница у дорожки. И за всем этим – высокий забор, одинаковый для всех. Только одни ходили внутри него с чашкой сладкого чая и думали что они здесь делают важное дело для будущего, а другие считали шаги до палаты.

После обеда их вернули в блок. Флора сидела на кровати и держала в руках недовязанную детскую кофточку. Петли сползли со спицы, нить запуталась.

– Я не помню, как, где ошиблась, – сказала она, не поднимая глаз.

Эльке села рядом, взяла спицы.

– Покажи.

– Я раньше умела.

– Значит, руки вспомнят.

Флора отрицательно покачала головой. В её голосе не было истерики, и от этого становилось страшнее.

– Руки как будто не мои.

Магда подошла, выдернула клубок из спутанных ниток и села напротив.

– Твои. Просто ленятся. Смотри сюда.

Она показала медленно, грубовато, но терпеливо объясняла каждый шаг. Флора следила за движениями, как ребёнок за огоньком свечи. Эльке держала край кофточки.

Три женщины над крошечной вещью, которую ни одна из них не подарит своему ребёнку. В коридоре снова повернулся ключ. В палате мгновенно стало тихо. Фрау Беккер вошла с папкой. За ней тянулся запах холодного воздуха и тяжелых духов.

– Новак, завтра утром осмотр у доктора Краузе. После завтрака. Не опаздывать.

Эльке подняла голову раньше, чем успела вспомнить правило Магды. Беккер заметила это и прищурилась.

– Что-то неясно?

– Нет, фрау Беккер. – покорно опустила голову Эльке.

– Вот и хорошо.

Дверь закрылась. Обойдя все комнаты фрау Беккер покинула западное крыло.

В коридоре щелкнул замок. Магда медленно повернулась к Эльке. Вид у неё был такой, будто она одновременно хотела выругаться и спрятать подругу за собственной спиной.

– Я что тебе говорила?

– Не смотреть им в глаза.

– А ты?

Эльке провела пальцем по краю недовязанной кофточки. Нить была мягкая, светлая. Совсем не для этих стен.

Отвечать не хотелось.

Эльке на следующий день поставили в очередь к врачу, но до полудня её не приняли. Она сидела на лавке у стены вместе с Флорой, которой ночью стало плохо, и еще тремя женщинами. Над головой горела лампа, хотя из окна хватало дневного света. В конце коридора скрипела тележка с бельём. Медсестра торопливо несла стопку карточек, не глядя по сторонам. Из-за поворота доносились голоса добровольцев. Их вели на прогулку отдельно, через большой холл. Они не опускали глаз. Обсуждали погоду, вязание, детей, мужчин.

– Мне сказали, из новой группы есть один с такими серыми глазами, что кажется что они прозрачные, – произнесла девушка высоким звонким голосом. – Представляете? Надоело всё голубое, как больничная стена.

– Тебя услышат, Марта, – хихикнула другая.

– Пусть. Я же не прошу генерала. Только чтобы не скучный.

– А я выберу врача, если разрешат, – сказала третья лениво. – У врачей руки чище.

Они прошли мимо. Две молодые, одна постарше. Волосы уложены, щеки румяные. Одна несла на руках ребёнка с круглым лицом и светлыми кудрями. Мальчик жевал деревянную игрушку и смотрел на мир с любопытством.

Эльке почувствовала, как внутри поднимается жар. Не от стыда. Другой. Тихий, тёмный, опасный. Они выбирали. Мужчин – выбирали. Жаловаться могли, смеяться могли, капризничать, сравнивать, просить. Им выдавали право превращать приказ в игру, клетку – в комнату с занавесками, расписание – в личное желание. А у Эльке спрашивали только фамилию, возраст и дату последнего кровотечения. Магда появилась рядом, будто выросла из стены. Она принесла стопку белья и бросила её на лавку между Эльке и Флорой.

– Не смотри на них так, – сказала она сквозь зубы.

Эльке вздрогнула от неожиданности.

– Эльке.

– Я молчу. А ты как здесь очутилась.

– У тебя глаза сейчас здесь всех спаля́т.

Эльке медленно повернула голову. Магда стояла над ней, злая, но в этой злости была забота, грубая и крепкая, как верёвка.

– Пусть видят.

– Нет, – Магда наклонилась ниже, голос стал совсем тихим. – Запомни ещё раз: не смотри им в глаза. Ни мужчинам, ни надзирательницам. Мужчины любят думать, что в глазах женщины есть просьба. Надзирательницы любят искать вызов. И те и другие накажут за то, что сами себе придумают.

– А если я уже не могу смотреть в пол?

– Смотри на переносицу. На пуговицу. На воротник. Куда угодно, только не в глаза. Такой взгляд как у тебя может подарить тебе лишь неприятности.

– Ты же не боишься смотреть.

Магда усмехнулась, и усмешка вышла колючей.

– Я старше и дурнее.

– Ты не дурная.

– Значит, хорошо притворяюсь.

Флора подняла лицо. Её светло-голубые глаза с ленивым интересом скользнули от Магды к Эльке.

– Рано или поздно они всё равно начнут приходить? – спросила она едва слышно.

Магда замерла. Вопрос был простой, но воздух вокруг него сразу стал тесным. – Тогда ты дышишь, Флора, – ответила она после небольшой паузы. – Считаешь. Доски на полу, пуговицы, трещины на стене. Отдаёшь им тело, но не голову. Тело они забирают по расписанию, в голову залезут только если сама впустишь.

Флора слушала, но Эльке не знала, дошли ли слова. У Флоры внутри, кажется, уже не было дверей, которые можно закрыть.

– А если не получается? – спросила Эльке.

Магда посмотрела на неё уверенным взглядом.

– Тогда я буду рядом, чтобы помочь пережить это.

В коридоре резко стало шумно. Открылась дверь общей столовой. Другие женщины возвращались с прогулки, разгоряченные холодным воздухом. С ними вбежали дети – короткие ножки, смех, стук деревянной игрушки, упавшей на пол.

Надзирательница из восточного крыла говорила им мягко: – Тише, тише, не разносите дом. Дом. Эльке стиснула зубы. Для одних это был дом. Для других – клетка.

Мимо прошла женщина с яркими голубыми глазами. Рядом с ней шагал Петер, крепко держась за её пальцы. Она несла в другой руке маленький шарф и смеялась над чем-то, что сказала подруга.

Петер вдруг остановился напротив Эльке. Посмотрел прямо на неё. У него были светлые волосы, торчащие мягкими вихрами, и серые глаза. Совсем как у многих здесь. Совсем как могли быть у её ребёнка. У одного из. Мальчик перестал жевать деревянное колёсико и протянул его Эльке. – На, – сказал он важно.

Его мать обернулась. Улыбка ушла с лица не сразу, а потом взгляд стал осторожным.

– Петер, не мешай. Эльке не взяла игрушку. Руки лежали на коленях, пальцы впились в ткань платья. Мальчик нахмурился, не понимая отказа. В его мире протянутую игрушку брали. В его мире женщины отвечали улыбкой, а не сидели неподвижно, как под ледяной водой.

– Петер, – повторила мать уже жёстче.

Она потянула его за руку. Мальчик послушно ушел, один раз оглянувшись и подарив Эльке по-детски обиженным взглядом. Деревянное колёсико так и осталось в его ладони. Эльке смотрела ему вслед на спину в маленьком пальто. Не в глаза. Ни ему, ни его матери. И всё равно внутри поднималась та же лава, густая и горячая, только теперь в ней была не одна ярость. Там была зависть. Горькая, постыдная, разъедающая.

– Дыши, – сказала Магда ,собирая белье.

Эльке вдохнула.

– Я дышу.

– Плохо.

– Как умею.

– Учись лучше.

И Магда ушла выполнять свои сегодняшние обязанности.

Из кабинета врача вышла медсестра со списком.

– Новак Эльке.

Эльке поднялась. Ноги отозвались слабостью, тело еще болело, а внизу живота болезненно сводило спазмами. Флора посмотрела на неё снизу вверх и вдруг шепнула:

– Вернёшься?

Вопрос прозвучал так, будто в этом месте даже короткий уход мог означать исчезновение.

Эльке наклонилась к ней.

– Все будет хорошо.

Эльке кивнула и пошла за медсестрой. У двери кабинета она услышала мужской голос. Спокойный, низкий, без привычного раздражения.

– Поставьте стул ближе к окну. Здесь темно, я не собираюсь сидеть в темноте.

Медсестра фыркнула:

– Раньше это никому не мешало.

– Значит, раньше плохо смотрели. Эльке остановилась. Узнала голос. Новый врач. Александр Краузе. Тот, кто в прошлый раз смотрел на неё. Медсестра подошла к двери.

– Новак, заходите уже.

Эльке опустила взгляд на его манжету, белую, чистую, чуть смятую у запястья. Не смотреть в глаза. Ни мужчинам, ни надзирательницам. Но когда Александр поднял голову, она всё равно почувствовала его взгляд. Не липкий, не брезгливый. Внимательный.

Предательская надежда зацепилась за разум и молодые побеги быстро расползлись. Закрепились. От этого стало страшно, ведь он один здесь такой.

Не такой как другие.

Глава 4. Александр

На пятый день Александр понял как именно работало это учреждение. И от этого было становилось жутко даже ему. А он многое видел, пока лечил людей в полевых лагерях.

Утром коридоры наполнялись шагами, скрипом тележек, короткими командами надзирательниц, шорохом карточек в руках медсестер. В восточном крыле звенели чашки, дети капризничали над завтраком, женщины смеялись над пустяками. В западном крыле женщины выходили из палат молча, одна за другой. Никто даже не пытался спорить. Он видел лишь потухшие глаза, если взгляд поднимался куда-то выше плинтуса.

Приёмная для принудительного блока была тесной. Стол, кушетка, шкаф с инструментами, таз у стены, окно во двор. За окном серый мартовский свет освещал мокрую дорожку, и редкие прохожие из персонала торопились между корпусами, подняв воротники.

В комнате пахло карболкой, старым деревом и кровью, которая не выветривался и не выводилась никакими растворами.

Александр разложил карточки по порядку, взял карандаш и посмотрел на первую фамилию.

– Зовите.

Медсестра Инга приоткрыла дверь.

– Шмидт. В кабинет.

Вошла женщина лет двадцати пяти. В карточке значилось: «Анна Шмидт, полька, третья беременность, состояние удовлетворительное». Слово «удовлетворительное» было написано размашистым почерком прежнего врача. Александр посмотрел на Анну и сжал челюсть так сильно, что заболели зубы. У неё были тонкие руки, ключицы выступали под серой тканью платья, кожа на губах потрескалась. Под глазом расплывался желтовато-синий след. Не свежий, но все еще заметный. Она села на край стула и сразу опустила взгляд на свои ладони.