Последняя нить

Тётя Лина оказалась женщиной, которая не любила говорить. Она дала Джеймсу комнату, еду и молчание. Иногда, когда она думала, что племянник спит, Джеймс слышал, как она разговаривает с кем—то по странному устройству, которое прятала в стене. Голос у неё тогда становился чужим — быстрым, резким, полным слов, которые Джеймс не понимал.

Он не спрашивал. За десять лет он научился не задавать вопросов. Вопросы привлекали внимание. Внимание могло привести Хранителей. А Хранители…

Джеймс помнил их голоса. Холодные, безразличные. Они говорили о его родителях как о мусоре, который нужно вымести. И он поклялся, что никогда больше не даст им повода говорить о себе.

Но дар не спрашивал разрешения.

Оно приходило приступами. Джеймс мог идти по улице и внезапно почувствовать, что у женщины в зелёном пальто болит спина, хотя она шла ровно и улыбалась. Он знал, что соседский мальчишка врёт, когда говорит, что нашёл монету, — монета лежала в кармане его куртки, и Джеймс чувствовал её тяжесть так же отчётливо, как если бы держал в руке. Он просыпался по ночам от того, что где—то далеко плакал ребёнок, и не мог заснуть, пока плач не стихал.

Лина смотрела на него с тревогой. Но ничего не говорила. Только однажды, когда Джеймсу было двенадцать и приступ случился в школе, она отвела его в сторону и прошептала:

— Не показывай это. Никому. Понял? Если они узнают — заберут.

— Кто?

— Хранители.

Она произнесла это слово так, будто плевалась ядом. Джеймс кивнул и больше никогда не позволял себе терять контроль. Он учился закрываться, ставить стены, глушить то, что рвалось наружу. Это было трудно. Это было больно. Но это работало.

А по ночам ему снились звёзды.

Он никогда не видел настоящих звёзд. В Секторе—12 небо всегда было затянуто тучами — искусственными, созданными куполом, который защищал сектор от «внешних воздействий». Но во сне Джеймс видел их яркими, холодными точками, висящими так низко, что можно было дотянуться рукой. Он стоял на палубе корабля, который пах морем и свободой, и ветер трепал его волосы. А рядом стоял отец и улыбался.

Каждое утро Джеймс просыпался с чувством потери, которое не мог объяснить.

Он не искал родителей. Он выполнил обещание, данное матери в то последнее утро. Жил. Не задавал вопросов. Не пытался узнать, что случилось на самом деле.

Но в день, когда ему исполнилось восемнадцать, Лина позвала его в свою комнату и протянула маленький кожаный мешочек.

— Это твоего отца, — сказала она. — Он оставил это мне за день до… до того, что случилось. Сказал отдать, когда ты повзрослеешь.

Джеймс развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь.

Амулет.

Маленький, с монету, диск из тёмного металла, покрытый письменами, которые Джеймс никогда раньше не видел. Он был тёплым на ощупь — таким же тёплым, как кораблик, который отец дал ему той ночью. И когда Джеймс сжал его в кулаке, он впервые за десять лет почувствовал тишину.

Дар замолчал.

Никаких чужих эмоций. Никаких потерянных вещей. Никаких детских криков из ниоткуда. Только он сам и его собственные мысли.

— Что это? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Блокиратор, — ответила Лина. — Твой отец сделал его. Он заглушает Поиск. Хранители не могут тебя найти, пока он на тебе.

— Поиск?

— Они ищут тех, у кого есть дар. Тех, чья кровь… не совсем обычная. — Лина замолчала, подбирая слова. — Твои родители были Немезидами, Джеймс. Не потому, что они были плохими. А потому, что их кровь несла в себе то, что Хранители называют «угрозой». Дар передаётся по наследству. И если у тебя он есть…

— Они заберут меня.

— Сделают псом. Ищейкой. Будут использовать, пока ты не сломаешься или не умрёшь. — Лина посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за десять лет в её взгляде было что—то кроме усталой отстранённости. Страх. — Поэтому носи этот амулет всегда. Не снимай. Ни при каких обстоятельствах. Понял?

Джеймс кивнул.

Он надел амулет на шею, спрятал под рубашку и вышел из комнаты.

В ту ночь звёзды не снились.

Он проспал двенадцать часов — без снов, без приступов, без дара. Впервые в жизни он проснулся отдохнувшим. И впервые за десять лет он почувствовал, что может дышать.

Ему было восемнадцать. Он был свободен.

Свобода длилась двенадцать минут.

Он снял амулет, чтобы помыться. Всего на несколько минут. Он надел его снова, как только вышел из душа, но было поздно.

Джеймс не слышал, как они вошли. Не видел, как окружили дом. Он просто почувствовал — внезапно, остро, как удар под дых. Чужие присутствия. Холодные, пустые, безликие. Они не были людьми — по крайней мере, не совсем. Они были инструментами. Ищейками. Такими же, каким хотели сделать его.

— Лина, — позвал он, выбегая в коридор.

Тётя стояла у окна, глядя на улицу. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Я знала, — сказала она тихо. — Знала, что это случится. Рано или поздно.

— Я надел его обратно! Я…

— Он не мгновенный, Джеймс. Поиск работает быстрее. Как только ты снял защиту, они тебя засекли. — Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, чего никогда не видел раньше. Сожаление. — Прости. Я должна была предупредить. Должна была объяснить. Но я надеялась…

Дверь взорвалась.

Джеймс не успел среагировать. Его схватили — руки, сильные, холодные, сжали плечи, прижали к стене. Он увидел лица — или то, что было вместо лиц. Гладкие маски, за которыми угадывалось нечто, не желающее быть увиденным. Их глаза светились голубым — тем же холодным светом, который он запомнил из детства.

— Джеймс Хеллсонг, — сказал один из них. Голос был безликим, лишённым интонаций. — Дар: Поиск. Класс: потенциально опасен. Приказ на изъятие подтверждён.

— Я… — начал Джеймс, но рука сжала горло, не давая говорить.

— Сопротивление нежелательно. Вы будете доставлены в Цитадель для оценки и распределения.

— Лина! — крикнул Джеймс, насколько мог.

Тётя стояла у окна, не двигаясь. Её лицо было непроницаемым. Она смотрела на него, и в её глазах не было слёз. Только холодная, тяжёлая решимость.

— Прости, — сказала она одними губами.

А потом мир взорвался светом, и Джеймс провалился в темноту.

Когда он очнулся, его везли в Цитадель. И он знал — обратной дороги нет.

Конец главы 1

Глава 2. Псы Вихря

Он очнулся от холода.

Не от того холода, который чувствуешь кожей, когда на улице зима, а от того, что проникает внутрь, в кости, в самую глубину, где прячутся воспоминания и страхи. Джеймс лежал на чём—то твёрдом, и всё его тело было чужим, не слушающимся, словно его вынули из одного снаряжения и вставили в другое, неподходящее по размеру.

Он открыл глаза.

Потолок был белым. Идеально белым, без единой трещины, без намёка на текстуру. Он простирался над ним, гладкий и бесконечный, и Джеймсу потребовалось несколько секунд, чтобы понять — это не потолок. Это свет. Свет, который шёл отовсюду и ниоткуда, заливавший помещение ровным, холодным сиянием, не дававшим тени.

— Очнулся, — сказал голос. Не тот, безликий, что говорил в доме. Другой. Спокойный, почти равнодушный. — Быстрее, чем ожидалось. Это хорошо.

Джеймс повернул голову. Шея слушалась плохо —мышцы были ватными, а каждое движение отдавалось тупой болью в висках. Рядом с ним, в двух шагах, стоял человек.

Нет, не человек.

Существо, которое имело человеческую форму, но не человеческую суть. Высокое, худое, облачённое в длинный плащ из материала, который переливался так же, как стены в его детских кошмарах — голубовато—серебристым, жидким светом. Лица Джеймс не видел — его скрывала гладкая маска, на которой не было даже прорезей для глаз. Но он знал, что существо смотрит на него. Чувствовал это так же отчётливо, как когда—то чувствовал потерянные вещи и чужие эмоции.