Рента-хрента

Люция Синкевич

Рента-хрента

Глава 1 О комзвонит кладбищенский колокол

Тусклый свет сочился сквозь старую мятую простыню парижского неба. Облака сбивались в кучки-крепости, способные противостоять временами налетавшему ветру, разгонявшему их по углам этой простыни.

Гравий от беспрестанной мороси блестел, местами хрустел и чавкал под ногами.

На ближайших соснах сидела пара ворон. Только они получали удовольствие от погоды. Как опытные серферы ждали они каждого порыва ветра. Смело бросались в него с ветвей дерева, тот их подхватывал и катал на своих волнах. Они же при этом не затрачивали ни капли своих сил.

В моросящем осеннем тумане Сада Памяти на Пер-Лашез собралась небольшая группа людей. Священник, ссутулившись, стоял под дождём. Он лично знал и направлял умершую. Долгое время был её духовником и поверенным всех тайных уголков её души. Сегодня он провожал своё чадо в последний путь. Рядом с ним стояла сотрудница похоронного бюро, державшая в руках чёрно-белый портрет женщины, снятый, кажется, ещё в девяностых. Та улыбалась со снимка заразительной и открытой улыбкой — чуть лукавой, чуть бесстыжей. Будто только что выиграла в карты.

Под чёрными зонтами в первом ряду лицом к священнику, проводившему церемонию прощания, стояли представители мэрии Парижа с печальными лицами. Репортёры щёлкали затворами камер, жадно ловили каждое слово, и уже придумывали названия для сегодняшних статей. Клод Лефевр, стоявший с семьёй немного позади, краем уха слышал, как два журналиста обсуждали название для планируемой статьи. Выбор состоял между банальными “Париж осиротел” или “Париж прощается со своим долгожителем”. Его передёрнуло.

И всё же не всякие старушки удостаиваются такой чести. Действительно весь секрет был в том, что Мадам Моро была гордостью Парижа, его долгожительницей.

Месяц назад ей исполнилось 115 лет. Шумно отметив юбилей и решив в течение месяца разные дела, мадам спокойно почила в своей кровати. Представители мэрии Парижа и журналисты некоторых изданий пришли проводить в последний путь такого уникального гражданина. На самом деле мадам удостаивалась таких почестей не впервые. После столетнего юбилея представители власти заглядывали на все её дни рождения с букетом роз.

Позднее журналисты «Ле Фигаро», описывая похороны как горькую утрату для всего Парижа, упомянули ещё одних участников прощания — безутешную семью Лефевр, организовавшую похороны. Они не были родственниками покойной. Как говорилось далее, в той же статье Лефевры на самом деле оказались плательщиками ренты мадам Моро.

Священник говорил что-то о долгой жизни, о любви Парижа, о том, что мадам Моро будет жить в сердцах близких. Клод Лефевр слушал невнимательно.

Он знал эту женщину последние 20 лет. Каждое первое число он приходил к ней с конвертом. Сначала сам, потом с Элоизой. Спустя время Элоиза ходила одна. Ему эти походы никогда не доставляли особого удовольствия, а вот Элоиза как-то по-особенному прикипела к Мадам Моро.

Клоду вспомнились редкие моменты, когда он забегал без жены. Его с мадам поначалу объединяли чисто денежно-имущественные отношения.

«Мадам, ваша рента». Она брала деньги, не пересчитывая, ставила конверт на камин и тут же предлагала Клоду кофе.

— Садитесь, Клод. Вы опять бледный. Вас жена не кормит?

— Кормит, мадам.

— Врёте. Вон, круги под глазами. Работаете как вол.

— Надо, мадам.

— Надо-надо, — передразнивала она и пододвигала сахарницу. — Квартиру мою ждёте?

Он краснел. Она смеялась.

Двадцать лет. Треть его жизни. Он уже не помнил, когда этот ритуал прекратил существование. Кажется, после круиза. Она перестала спрашивать про квартиру, а он перестал ждать, когда же она, наконец, умрёт.