Последний Хранитель порога

Они тоже чувствовали: время.

— Морра, — сказал Лев.

— Да.

— Если ты войдёшь вместе со мной — внешний полюс исчезнет. Ты сама сказала: без обоих полюсов нет поля. Что удержит Порог снаружи, если тебя не будет?

Долгое молчание.

Такое долгое, что Лев уже думал, что она не ответит.

— Ничего, — сказала наконец Морра. — Какое-то время — ничего. Пока внутренний хранитель не закрепится достаточно, чтобы держать Порог изнутри одним полюсом. Это возможно — теоретически. Кастиэль делал это в первые годы, до того, как система устоялась.

— Это опасно.

— Это очень опасно, — сказала Морра. — Это окно уязвимости. Если что-то успеет прорваться в этот момент — в промежутке между моим исчезновением снаружи и твоим укреплением внутри...

— Тогда всё было зря, — закончил Лев.

— Да.

— Но ты всё равно решила это сделать.

— Да.

— Потому что без твоей помощи я могу потеряться раньше, чем закреплюсь — и тогда тоже всё зря.

— Да.

— Это называется выбор между двумя рисками, — сказал Лев. — Ты выбрала тот, при котором у меня больше шансов.

— Я выбрала тот, при котором у нас больше шансов, — поправила Морра. — Это разные вещи.

Лев посмотрел на неё — маленькую, усталую, древнюю, принявшую решение нарушить правила, которым следовала семь веков, ради того, чтобы дать ему чуть больше времени в темноте.

— Ты хороший хранитель, — сказал он.

Морра моргнула. Медленно. И в этом моргании было что-то — не благодарность, не смущение. Что-то тише. Что-то, для чего у кошек не было слов, а у людей — только очень неточные.

— Мне нужно знать всё про точку входа, — сказал Лев. — Технически. Шаг за шагом. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас, — согласилась Морра.

И рассказала.

Они говорили до рассвета. По-настоящему говорили — голосом, словами, вопросами и ответами. Морра говорила с трудом — это действительно требовало усилий, Лев слышал это по паузам между словами — но говорила всё. Без дозирования, без фильтров, без «ты не готов». Техника входа, механика закрытия, ощущения в первые минуты внутри, ориентиры, за которые можно держаться в темноте — всё, что она знала. И несколько вещей, которые не знала — сказала об этом прямо, без уклонения.

Лев слушал и запоминал.

Когда за окном начало светать — не красиво, не торжественно, а просто: темнота стала чуть менее тёмной, потом серой, потом серо-синей — Лев закрыл глаза и сидел так несколько минут.

Морра молчала рядом.

— Один вопрос, — сказал он наконец.

— Да.

— Та часть правды, которую ты держала дольше всего, — сказал Лев. — Про то, чем ты пожертвуешь. Ты боялась, что я откажусь из-за тебя. Не из-за себя — из-за тебя. Что я не захочу, чтобы ты исчезла.

Морра не ответила.

— Это была правильная логика, — сказал Лев. — Ты угадала.

Тишина.

— Но это не меняет ничего, — добавил он тихо. — Потому что ты уже решила. И я уже решил. И времени на то, чтобы придумать третий вариант, нет.

— Нет, — согласилась Морра.

— Тогда идём.

Он встал. Надел куртку — снова автоматически, снова понимая, что куртка сейчас наименее важная часть происходящего, но иногда нужны именно такие жесты. Простые, человеческие, обычные.

Морра спрыгнула с дивана.

У двери Лев остановился. Огляделся — квартира, шестой этаж, умные жалюзи начали открываться по расписанию, пропуская первый серый свет. Полка с бумажными книгами. Голографический ноутбук в режиме ожидания. Чашка с остатками вчерашнего кофе на столе.

Обычная квартира обычного человека.

— Знаешь, что странно? — сказал он.

Морра смотрела на него.

— Я не прощаюсь. Мне казалось, что в такой момент нужно прощаться — с вещами, с местом. В кино всегда прощаются.

— Ты не умираешь, — сказала Морра.

— Нет, — согласился Лев. — Просто меняю адрес.

Он открыл дверь.

Они вышли в раннее утро — серое, прохладное, пахнущее рекой. Охотники у подъезда расступились, пропуская их. Молча. Без движения. Просто — дали пройти.

Это было хуже, чем если бы они напали.

Это означало: они знали, куда он идёт.

И они были готовы ждать у разлома.

Выбор

Разлом изменился.

Лев увидел это сразу, ещё с угла переулка — за три дня трещина выросла вдвое. Теперь она шла не вертикально, а под углом, как трещина в стекле после второго удара: основная линия и от неё — паутина мелких, расходящихся в стороны. Края стали менее чёткими — размытыми, как будто граница между этой стороной и той начала терять уверенность в себе. Темнота за ними была другой: не матовой, как раньше, а живой. Подвижной.

Тьма знала, что они пришли.

Переулок был пустым — в этом районе в шесть утра воскресенья людей не бывало в принципе. Умные фонари ещё горели, но как-то неуверенно, мигая в ритме, который не совпадал ни с одним стандартным циклом. Где-то за углом капала вода — монотонно, терпеливо. Запах старого камня и чего-то озонового, острого, как воздух перед грозой.

Охотники стояли по периметру.

Лев насчитал восемь. Потом перестал считать — это казалось неважным. Они не двигались, не говорили. Просто стояли, как стоят зрители у сцены за несколько секунд до начала спектакля: с ожиданием, которое уже перешло в неподвижность.

Морра шла рядом — не позади, не впереди. Рядом.

— Они не будут мешать, — сказала она тихо.

— Знаю, — сказал Лев.

— Они ждут окна уязвимости.

— Знаю.

— Если я войду с тобой — окно откроется сразу. У тебя будет...

— Морра, — перебил Лев. — Я знаю. Мы говорили об этом три часа.

Она замолчала.

Они остановились в пяти метрах от разлома. Именно там, где Морра останавливалась в прошлый раз — та же точка, та же дистанция. Как будто пространство помнило.

Лев смотрел на трещину.

Темнота за ней смотрела в ответ.

И потом — шёпот. Но не тот, что раньше: не тихий, не соблазняющий, не обволакивающий. Другой. Прямой, как вопрос в лоб, без лишних слов:

Кастиэль.

Лев почувствовал, как часть его отзывается — та самая, которую он перестал гнать у Фонтанки. Тёплая, знакомая, как старый шрам, который уже не болит, но всегда ощущается при смене погоды.

— Я слышу тебя, — сказал он. — Но я не Кастиэль.

Темнота ждала.

— Я несу его след. Его память. Его усталость — я понял её, я чувствую её. Но я — не он. Я не сделаю то, что сделал он. Не потому, что он был неправ — он был сломан, и это разные вещи. Я просто — не он.

Тишина за разломом была другой — не враждебной. Скорее — оценивающей.

— Они молчат, — сказал Лев Морре.

— Они слушают, — сказала она.

— Хорошее начало.

Он сделал шаг вперёд.

Темнота за трещиной мгновенно изменилась — стала плотнее, ближе, как будто приближение работало в обе стороны. Лев почувствовал знакомое тяжёлое давление в грудной клетке — не угрожающее, просто объективное: там другие правила. Другой воздух. Другой вес реальности.

Он знал это давление. Кастиэль знал его семь веков.

— Вопрос, — сказал Лев — не Морре, не охотникам. Разлому. — У меня один вопрос.

Темнота слушала.

— Кастиэль вышел, — сказал Лев. — Вы его отпустили. Вы могли не отпускать — он был внутри, он был частью структуры. Но вы дали ему выйти. Почему?

Молчание — долгое, почти невыносимое.

Потом шёпот. Не слова — образ, прямо в сознание, без перевода: не «отпустили». Он нашёл способ. Сам. Они не помогали и не мешали. Просто — нашёл.

— Значит, выход существует не теоретически, — сказал Лев. — Он нашёл его. Значит, найти можно.

Образ снова: да. Можно. Кастиэль нашёл. Ценой чего — темнота не показывала, но молчание было достаточно красноречивым.

— Ценой ордена, — сказал Лев. — Ценой печатей. Ценой того, что Порог начал разрушаться.

Ни подтверждения, ни отрицания. Просто — тишина.

— То есть выход есть, — сказал Лев. — Но каждый раз он стоит слишком дорого.

Он обернулся к Морре.

— Ты знала про это?

— Догадывалась, — сказала она. — Не знала точно.

— Почему не сказала о догадке?

— Потому что догадка без подтверждения — ложная надежда, — сказала Морра. — А ложная надежда опаснее правды.

— Это снова твоё решение о том, что мне нужно.

— Да, — сказала Морра. — Последнее. Обещаю.

Лев посмотрел на неё. Потом кивнул.

— Принято.

Он повернулся обратно к разлому.

Руки светились — обе теперь, не только правая. Ровно, уверенно, без пульсации. Как будто тело уже приняло решение и просто ждало, пока голова догонит.

— Хорошо, — сказал Лев. — Тогда вот что.

Он заговорил — не с Морой, не с охотниками. С темнотой. Тихо, чётко, как говорят с системой, которую нужно перепрограммировать, а не сломать:

— Кастиэль вышёл, потому что выбрал. Я вхожу, потому что выбираю. Это разные механики — понимаете? Он нёс в себе усталость и шёл от неё. Я несу в себе понимание этой усталости — и иду к ней. Это меняет условия контракта.

Темнота молчала — но иначе. Не равнодушно. Внимательно.

— Кастиэль искал выход всё время, пока был внутри, — продолжил Лев. — Потому что он не выбирал войти — он просто оказался там, потому что так устроена система. Я выбираю сознательно. Это означает, что я вхожу с другим основанием. И с другим вопросом к вам.

Пауза.

Охотники за спиной не двигались. Ни один.

— Мой вопрос: что будет с Порогом через тысячу лет, если я войду сейчас и буду держать его изнутри в одиночестве так же, как Кастиэль? Он сломался через семь веков. Я сломаюсь раньше или позже. Это не угроза — это аналитика. Система с одним оператором, без ротации, без восстановления ресурса — нежизнеспособна. Вы это знаете.

Темнота слушала.

— Значит, нужна другая система, — сказал Лев. — Я вхожу — это данность. Морра трансформируется — это данность. Но что дальше? Что произойдет с внешним полюсом после Морры? Кто следующий хранитель снаружи?

Молчание — длинное, структурное. Как будто вопрос был задан впервые за семь веков, и темноте требовалось время, чтобы найти ответ в тех слоях себя, где хранятся вещи, о которых давно не думали.

Потом образ: сложный, многослойный, почти перегружающий — Лев получал его и разбирал на ходу. Внешний хранитель не назначается. Внешний хранитель появляется. Всегда — появлялся. Морра не была первой в этой форме. До неё было другое. После неё — будет кто-то. Система не умирает с одним хранителем — система адаптируется. Медленно. Болезненно. Но адаптируется.

— Значит, будет следующий, — сказал Лев.

— Будет, — тихо подтвердила Морра у него за плечом.

— И этот следующий придёт к следующему носителю.

— Да.

— И цикл повторится.

— Да.

— Бесконечно.

Долгая пауза.

— Я не знаю, — сказала Морра честно.

Лев помолчал. Смотрел в темноту.

— Знаешь, что меня не устраивает в этой системе? — сказал он — уже не разлому, а просто в воздух, в серое утро переулка, в общую сумму всего происходящего. — Она работает за счёт жертв, которые не выбирали её полностью. Кастиэль не выбирал входить — его поставили туда. Орден не выбирал гореть. Морра не выбирала быть полюсом — она им стала. Я — единственный, кто выбирает с полным знанием. И если уж я выбираю — я хочу, чтобы это что-то изменило в системе. Не только Порог закрыть. Изменить что-то в том, как она работает.

Темнота молчала.

— Это возможно? — спросил Лев.

Пауза — самая долгая из всех.

Потом — не образ, не слова. Что-то другое. Прямое, как прикосновение: возможно. Если — внутренний хранитель достаточно силён, чтобы удерживать Порог и одновременно работать с его структурой. Не просто держать — изменять. Это требует другого присутствия, чем то, что было у Кастиэля. Другой цели. Другого основания.

— Именно, — сказал Лев. — Я вхожу не чтобы держать Порог. Я вхожу чтобы починить его изнутри. Это разные задачи.

Он обернулся к Морре.

— Ты слышишь?

— Слышу, — сказала она — и в её голосе было что-то новое. Не просто усталость и не просто сожаление. Что-то острее. Почти — надежда. Та самая, которую она принесла к нему на подоконник в шесть утра три недели назад и которую берегла, как берегут последнее.

— Тогда идём, — сказал Лев.

Он сделал ещё один шаг к разлому.

И остановился.

Потому что шёпот вернулся — но не тот. Не из темноты. Из себя. Из той части, которая была Кастиэлем, которая помнила семь веков внутри, которая знала эту темноту лучше, чем любой живой человек.

И эта часть говорила не «уходи». Не «войди». Она говорила — тихо, почти беззвучно — что-то одно:

Не повтори мою ошибку.

— Какую? — спросил Лев шёпотом.

Я вошёл один. Я держал всё сам. Я не просил о помощи — потому что некого было просить. Не повтори.

Лев стоял неподвижно.

Потом повернулся к Морре.

— Ты войдёшь со мной, — сказал он. — Не до точки невозврата. До конца.

— Это невозможно механически, — сказала Морра. — Я говорила — внешний полюс не может...

— Ты уже решила нарушить правило, — перебил Лев. — Нарушь его полностью. Не наполовину.

Молчание.

— Морра. Кастиэль сломался потому что был один. Ты говорила — я не буду одним в начале. Но начало закончится. Что потом?

— Потом — темнота и ты.

— Нет, — сказал Лев. — Темнота, ты и я. Ты — часть структуры. Изнутри. Ты же сама сказала: трансформируешься в часть Порога. Это не исчезновение — ты сама поправила. Это изменение формы. Если ты — часть структуры, а я — внутри структуры, то ты рядом. Всегда.

Морра смотрела на него уже с пониманием.

— Ты переформулировал механику, — сказала она наконец.

— Я аналитик, — сказал Лев. — Это моя работа.

Что-то в её глазах изменилось — резко, как меняется свет, когда из-за туч выходит солнце. Не радость — что-то глубже радости. Облегчение такого масштаба, что оно выглядело почти как боль.

— Ты не один из тех троих, которые отказались, — сказала она тихо.

— Нет, — сказал Лев.

— И ты не Кастиэль.

— Нет.

— Тогда идём, — сказала Морра.

Они подошли к разлому вместе.

Темнота за ним была совсем близко — Лев чувствовал её дыхание, если у темноты бывает дыхание. Холодное, широкое, бесконечное. Не злое. Просто — другое.

Охотники за спиной не двигались. Один из них сделал шаг вперёд — и остановился. Что-то его удержало: не физически, просто — остановился. Как будто понял что-то в последний момент.

Лев посмотрел на разлом.

Разлом смотрел в ответ.

— Я Лев Серов, — сказал он — негромко, чётко, для протокола. — Аналитик данных. Двадцать восемь лет. Петербург. Информационный след Кастиэля, последнего внутреннего хранителя. Вхожу добровольно, с полным знанием условий, с намерением не просто держать Порог — но изменить систему его поддержания. Это мой выбор.

Пауза.

Потом — из темноты, тихо, почти вежливо:

Принято.

Лев сделал шаг.

И темнота приняла его — не как поглощение, не как падение. Как вход. Как дверь, которая открывается именно для тебя именно тогда, когда ты наконец знаешь, зачем входишь.

Морра вошла вместе с ним.

Снаружи — в переулке, в сером петербургском утре — охотники стояли неподвижно секунду. Две. Три.

Потом — медленно, один за другим — начали растворяться. Не драматично, не со звуком. Просто уходили, как уходят тени, когда меняется свет: постепенно, без сопротивления.

Разлом оставался.

Темнота в нём пульсировала — ровно, почти успокаивающе. Как дыхание спящего. Как сердцебиение системы, которая получила то, что ей было нужно.

Потом края трещины начали сближаться.

Медленно. Очень медленно — как заживает рана, которая долго была открыта. Не мгновенно, не торжественно. Просто — постепенно, миллиметр за миллиметром, неотвратимо.

В переулке стало тихо.

Умные фонари наконец перестали мигать и погасли — рассвет взял своё.

Где-то за крышами запел первый городской дрон, выходя на утренний маршрут.

Обычное утро. Обычный город. Обычный XXII век, в котором наука уже официально допускала существование паранормального — но ещё не успела выработать к нему практического отношения.

А в трёх кварталах от набережной, в старом переулке у законсервированной церкви, реальность медленно зарастала.

Развязка

Внутри не было темноты.

Это было первое, что Лев понял — и это было неожиданно. Всё, что он знал про Порог изнутри: память Кастиэля, образы Морры, собственные сны с дверью — всё говорило о темноте. Глубокой, абсолютной, бархатной темноте без источника света и без надежды на него. Лев готовился к темноте — психологически, почти физически, как готовятся к прыжку в холодную воду: знаешь, что будет неприятно, но решил и прыгаешь.

Темноты не было.

Было — ничто.

Не пустота, не темнота, не пространство. Именно ничто — категория, для которой в человеческом языке нет точного слова, потому что человеческий язык создавался для описания того, что есть, а не того, чего нет. Лев стоял в ннем и понимал это ничто каждой клеткой тела — и одновременно не мог сказать, есть ли у него тело.

— Морра, — позвал он.

Голос не прозвучал. Не потому, что ничто поглотило звук — просто здесь не было среды для звука. Но намерение голоса — то, что стояло за словом до того, как оно становилось звуком — дошло. Лев это почувствовал.

Ответ пришёл не голосом — присутствием. Тёплым, знакомым, чуть хрипловатым даже без слов. Морра была здесь. Не рядом в физическом смысле — физического смысла здесь не было. Просто — была. Как константа. Как фоновое условие, которое не нужно проверять, потому что оно просто есть.

— Хорошо, — сказал Лев — не вслух, а тем же способом, которым говорил только что. Намерением.

Он попытался осмотреться — и понял, что «осмотреться» здесь не работает так, как работает снаружи. Зрение было, но оно воспринимало не свет и форму, а что-то другое. Структуру, может быть. Напряжение. Как чувствуешь присутствие человека в тёмной комнате — не видишь, но знаешь, что он здесь.

Порог был везде.

Не вокруг него — он был внутри него, или он был внутри Порога, или это было одно и то же. Граница между «я» и «структурой» здесь была другой — тонкой, почти прозрачной. Лев потратил несколько секунд — или несколько часов, время здесь тоже работало иначе — на то, чтобы найти эту границу и убедиться, что она есть.

Она была.

Тонкая, но есть. Он — это он. Структура — это структура. Разные вещи.

— Первый ориентир, — сказал он намерением. — Я — отдельно от Порога. Зафиксировано.

Тепло Морры чуть усилилось — одобрение.

Потом Лев почувствовал трещины.

Не увидел — почувствовал. Как чувствуешь сквозняк в комнате, где должно быть тепло: откуда-то тянет холодом, и ты понимаешь — где-то щель. Трещин было много — больше, чем он предполагал снаружи. Разлом в переулке был самым большим, самым очевидным, но не единственным. Вся структура Порога была покрыта ими, как старая фаянсовая чашка, которую роняли много раз и каждый раз склеивали — и она держится, но по всей поверхности идёт паутина мелких трещин, которые не дают забыть, что она была разбита.

Семь веков. Три частичных обрушения. Уход Кастиэля.

— Это много работы, — сказал Лев.

Тепло Морры: да. Много.

— Ты знала?

Тепло: знала.

— И всё равно думала, что я справлюсь?

Тепло — сложное, многослойное. Не «да, справишься», не «не знаю». Что-то третье: я думала, что ты — первый, кто вошёл с правильным основанием. Это меняет шансы.

— Не гарантирует.

— Не гарантирует, — согласилась Морра.

Это была первая полная фраза, которую он от неё получил изнутри. Не образ, не намерение — фраза. Голос был другим — не хрипловатым усталым голосом кошки, которая говорила с трудом. Чище. Как будто форма, требовавшая усилий, больше не мешала.

— Ты изменилась уже, — сказал Лев.

— Меняюсь, — поправила Морра. — Это не мгновенно.

— Тебе... больно?

Долгая пауза.

— Нет. Странно. Как будто одежда, которую носила очень долго, наконец спала.

— Кошачья шкура как одежда, — хмыкнул Лев. — Поэтически.

— Это было не только шкура, — сказала Морра. — Это была вся форма. Отдельность. Способность смотреть снаружи.

— Скучаешь?

— Ещё не успела, — сказала она. — Спроси через сто лет.

— Договорились.

Он вернулся к трещинам.

Их нужно было закрывать — это он понимал. Но как закрывают трещины изнутри структуры, которую никогда не чинили изнутри? Кастиэль держал Порог — просто держал, своим присутствием, своей силой, как держат плотину не ремонтируя, а просто стоя рядом и не давая воде прорваться. Это работало — до тех пор, пока хватало ресурса.

Лев подошёл к первой трещине — ближайшей, мелкой, но неприятной.

Потрогал её — намерением, не рукой, потому что руки здесь были другими. Трещина отозвалась: холодом с той стороны, давлением, лёгким подрагиванием структуры вокруг.

— Интересно, — сказал Лев.

— Что? — спросила Морра.

— Это как данные, — сказал он. — Это буквально как работа с данными. Трещина — это место, где паттерн нарушен. Где структура отклонилась от своей нормальной формы. Мне не нужно «держать» её — мне нужно найти, где паттерн сломался, и восстановить его.

— Никто так не думал об этом раньше, — сказала Морра.

— Потому что раньше не было аналитиков данных, — сказал Лев. — Семь веков назад был другой инструментарий. Магия, ритуалы, заклинания — всё это тоже работа с паттернами, просто с другим языком описания.

Он сосредоточился на трещине.

Попытался увидеть — не глазами, тем другим способом, который уже начинал казаться естественным — где именно паттерн нарушен. Это было похоже на поиск аномалии в большом массиве данных: смотришь на общую картину, ищешь место, где что-то не вписывается в норму, находишь — и дальше уже понятно, что делать.

Он нашёл.

Небольшой участок, где структура Порога была не столько сломана, сколько — забыта. Как будто в этом месте что-то перестало поддерживаться, и паттерн просто начал распадаться от отсутствия внимания. Не от удара снаружи — от невнимания изнутри.

Лев направил туда часть своей силы — не всю, аккуратно, как вводят данные в систему точечно, а не заливают всё сразу. Немного. Ровно столько, чтобы структура вспомнила, как должна выглядеть.

Трещина закрылась.

Не мгновенно — за несколько секунд. Медленно, как заживает порез: сначала края сближаются, потом поверхность выравнивается, потом остаётся только тонкая линия, потом и она исчезает.

— Получилось, — сказал Лев.

Морра молчала — но тепло её присутствия было таким, что молчание говорило достаточно.

— Следующая, — сказал Лев.

Он двигался по структуре Порога — от трещины к трещине, от маленькой к большой, учась по ходу. Каждая была немного другой: где-то паттерн забыт, где-то — намеренно нарушен снаружи, где-то — истончён до предела многовековой нагрузкой. Каждая требовала своего подхода. Лев искал его — и находил, потому что у него был правильный инструментарий и потому что рядом была Морра, которая знала эту структуру снаружи лучше, чем кто-либо.

— Ты видишь это место? — спрашивал он.

— Вижу. Это старое повреждение. Первое обрушение, триста лет назад.

— Что тогда произошло?

— Носитель отказался в последний момент. Порог схлопнулся частично. Это место никогда не восстанавливалось полностью.

— Теперь восстановится.

Он работал.

Время текло — Лев не знал как именно, сколько прошло снаружи. Минуты? Часы? Здесь это не имело значения, и он перестал отслеживать. Была только работа — конкретная, понятная, почти знакомая. Найти, понять, восстановить. Найти, понять, восстановить.

Между делом они разговаривали.

Не о Пороге — о разном. Лев спрашивал о том, о чём не успел спросить снаружи: как это — быть снаружи семь веков. Видеть, как меняется мир, как рождаются и умирают цивилизации, как то, что казалось вечным, оказывается временным. Морра рассказывала — теперь без усилий, теперь словами, и слова у неё были другими, чем те, которые она выдавливала из себя в квартире. Богаче. Точнее. Как будто без формы кошки её язык тоже изменился.

— Ты видела Петербург, когда его строили? — спросил Лев, работая с очередной трещиной.

— Видела. Он тогда назывался иначе.

— Красиво было?

— Мокро, — сказала Морра. — Болота. Много болот. Но люди, которые его строили — они верили, что это будет что-то важное. Это было красиво само по себе.

— Вера в то, что делаешь что-то важное.

— Да.

— Ты верила в это — семь веков?

Долгая пауза.

— Не всегда, — сказала Морра честно. — Были периоды, когда я не верила ни во что. Просто делала, потому что нельзя было не делать.

— Это тоже вера, — сказал Лев. — Просто другая форма.

— Ты философствуешь, пока чинишь ткань реальности.

— Это называется многозадачностью, — сказал Лев. — Ценный навык.