Кайл и лес, которого нет

Moon Bell

Кайл и лес, которого нет

Глава 1. Тот, кто бежит

В тот день Кайл ударил Мэтта Флинна не потому, что тот сказал про его маму. Он ударил его потому, что Мэтт оказался прав.

— Твоя мамаша тебя ненавидит, — прошипел Мэтт, прижимаясь спиной к шкафчикам. Его веснушчатое лицо расплылось в мерзкой улыбке. — Она же даже не пришла на родительское собрание. Опять запила, да?

Кайл не думал. Кулак сам собой сжался, плечо дёрнулось, и костяшки встретились с переносицей Мэтта с таким хрустом, который в кино всегда звучит громче, чем в жизни. Мэтт взвыл, схватился за лицо, и из-под его пальцев потекла кровь — яркая, пугающе настоящая. Кайл смотрел на неё и почему-то вспоминал кетчуп, который пролился на скатерть в прошлый четверг. Мама тогда не ругалась. Она просто убрала тряпкой и ничего не сказала. Вообще ничего. Как будто Кайл был невидимкой.

— Псих! — заорал Мэтт, и его приятели, два таких же долговязых идиота, сгрудились вокруг, но бить не решались. Они боялись Кайла. Все боялись Кайла, потому что он дрался грязно и без предупреждения. Он сам не знал, откуда в нём эта злость. Она сидела где-то под рёбрами, как свернувшийся колючий ёж, и стоило кому-то задеть нужную струну — ёж распрямлял иглы.

Учительница мисс Палмер прибежала через три секунды. Как она всегда успевала к концу драки, но никогда — к началу, было загадкой круче, чем Бермудский треугольник.

— Кайл Брайант! — её голос пробивал бетонные стены. — В кабинет директора! Живо!

Кайл вытер костяшки о джинсы. Кровь размазалась грязной полосой, и он почувствовал, как в горле встаёт ком — не от страха, а от той самой дурацкой обиды, которую он никогда не показывал. Он молча подхватил рюкзак, но вместо того чтобы повернуть к директорскому крылу, рванул к выходу.

— Кайл! — заверещала мисс Палмер за спиной. — Я звоню твоей матери!

— Звоните! — крикнул он, уже вылетая в коридор. — Ей всё равно! — голос сорвался, и он ненавидел себя за эту дрожь.

Стеклянные двери школы хлопнули, впуская холодный октябрьский ветер, который пах асфальтом и опавшей листвой. Кайл побежал. Он не знал, куда. Просто ноги сами несли его прочь от этого здания, где стены помнили все его двойки, все его драки и все его попытки объяснить, что он не злой, — просто, когда мама молчит, внутри становится так тесно, что хочется разбить что-нибудь головой.

Он свернул за угол школы, потом ещё один, миновал забор, за которым начинался старый парк. Но парк был слишком чистым, слишком ухоженным — там гуляли мамы с колясками и пенсионеры с собачками. Они тоже смотрели на него как на проблему. Кайл ненавидел эти взгляды. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто не говорил о его семье, не перешёптывался, не спрашивал, почему его папа живёт в другом районе и приезжает только по субботам с игрушками, которые Кайл уже перерос, и с вопросами «Ну что, мама опять не даёт тебе сладкого?» — будто мама была злодейкой из сказки. А папа при этом гладил его по голове и шептал: «Ты мой хороший, я тебя заберу, вот увидишь». Кайл любил папу. И ненавидел себя за то, что любил маму сильнее. И ненавидел маму за то, что она не улыбалась, когда смотрела на него. Или она улыбалась? Он уже перестал различать.

Он бежал, пока в груди не закололо, и только тогда остановился, опершись о какую-то железную ограду. Рядом была автобусная остановка, но он не хотел в автобус. Хотел просто провалиться сквозь землю. И тут он заметил за оградой — там, где, казалось, должна быть стена жилого комплекса, — узкий просвет между ржавыми листами металла. Щель была настолько узкой, что любой нормальный человек даже не посмотрел бы в неё. Но Кайл был тощим и злым, и ему было наплевать.

Он протиснулся боком, рюкзак застрял, он дёрнул его, порвав лямку, и провалился в темноту. Прошёл несколько шагов по мокрой траве — и вдруг понял, что неба больше нет. Вместо него — сплетённые ветви, такие густые, что солнечный свет пробивался сквозь них редкими серебряными иглами. Воздух стал сырым, тягучим, пахло мхом и чем-то сладковато-гнилым, как переспевшая груша.

Лес.

Кайл замер. Он знал этот район — здесь не должно быть леса. Только бетон, магазины, парковка. Но он стоял в лесу, и деревья вокруг были такими старыми, что их корни вспучивали землю, как вены на руке у бабушки, которая умерла, когда ему было четыре. Он вдруг вспомнил, что бабушка носила серебряное кольцо с каким-то странным знаком — завитушкой, похожей на папоротник. Мама хранила это кольцо в шкатулке. Кайл однажды украдкой посмотрел на него, но не придал значения.

Лес дышал. Это не было метафорой. Кайл слышал — отчётливо — как ветки шевелятся, будто лёгкие, а земля под ногами слегка пульсирует. Он сделал шаг, и сухая ветка хрустнула так громко, что у него заложило уши. Стволы деревьев были покрыты чешуйками, похожими на рыбью чешую, и они мерцали, когда на них падал свет, хотя солнца не было.

— Эй, — сказал Кайл в пустоту. Голос прозвучал сипло. — Я заблудился?

Никто не ответил. Но что-то изменилось. Тени вокруг него начали сдвигаться — не потому, что он двигался, а сами по себе. Они вытягивались и сокращались, как пальцы, перебирающие струны. Кайл почувствовал, как затылок покрывается мурашками. Он покрутился на месте, но все тропинки выглядели одинаково — узкие, заваленные валежником, уходящие в зелёный сумрак.

— Слушайте, — сказал он громче. — Я просто хочу выйти к дороге. Где тут дорога?

Молчание. Лес не шумел. Не было ни птиц, ни ветра. Только его собственное тяжёлое дыхание и тот странный, ритмичный звук — бум... бум... — как будто под землёй работал огромный насос.

Кайл решил идти прямо. Он не был трусом. Он дрался с Мэттами и не боялся крови, так почему он должен бояться каких-то деревьев? Он сжал кулаки и шагнул вперёд. Корни тут же вылезли из-под земли — острые, сучковатые, они переплелись прямо перед ним, преграждая путь. Кайл чуть не споткнулся, выругался и обошёл их. Следующая коряга взметнулась ещё выше, царапнула его по щеке. Он отшатнулся, провёл рукой по лицу — на пальцах осталась липкая влага, но не кровь, а что-то прозрачное, пахнущее мятой.

— Да что вы, в самом деле! — рявкнул он. — Я просто прошёл мимо! Я не хотел сюда лезть!

Корни успокоились, но ветки над головой вдруг вздрогнули, и с них посыпалась мелкая белая пыльца. Она осела на его волосах, на рюкзаке, на джинсах. Пыльца была холодной, как снег, и от неё начинало покалывать кожу. Кайл чихнул, потом ещё раз, и в этот момент ему показалось, что кто-то смеётся. Смех шёл отовсюду — и из трещин в коре, и из кустов, и даже из-под земли. Он был похож на шелест сухих листьев, но в нём угадывались интонации — насмешливые, злые, почти человеческие.

— Кто здесь? — крикнул Кайл, разворачиваясь волчком. — Выходи! Я не боюсь!

Он врал, и лес знал это. Ветви вдруг сомкнулись над ним, как ладони, загораживая последний клочок серого неба. Стало почти темно. Только кое-где светились гнилушки — они горели тусклым зелёным огнём, и в этом свете тени прыгали как бешеные.

Кайл хотел позвать на помощь, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как земля под ногами становится зыбкой, как болото. Корни больше не просто лезли из земли — они шевелились, как щупальца, скользили по его кроссовкам, пытаясь обхватить лодыжки. Кайл дёрнулся, упал, вскочил и побежал. Он бежал не разбирая дороги, и каждый шаг давался всё труднее — ноги увязали в мягкой, податливой почве, которая пахла железом и прелью.

— Ну и не надо! — выкрикнул он в отчаянии, продираясь сквозь колючий куст, который оставил на его руках длинные царапины. — Пусть хоть весь лес сгорит! Мне всё равно! Я просто хочу домой!

Но слова «домой» он произнёс тише, чем хотел. Потому что дом — это мама, которая сидит на кухне с чашкой остывшего чая и смотрит в стену. Она не злилась на него, не кричала, не наказывала. Она просто... отсутствовала. Когда папа ушёл, она будто выключила звук, и теперь Кайл жил в немом фильме, где он сам был единственным актёром, а все остальные — декорациями. Он дрался в школе не потому, что хотел зла. Он просто хотел услышать хоть какой-то голос. Даже крик. Даже ненависть. Лишь бы не это ватное молчание.

Лес, казалось, услышал его мысли. Ветки разомкнулись, и он увидел впереди просвет — поляну, залитую неестественно ярким, почти фосфорным светом. Кайл бросился туда, спотыкаясь о корни, и вылетел на открытое пространство. Здесь трава была синей, а по краям росли грибы — огромные, в рост человека, с шляпками, переливающимися всеми цветами радуги. Кайл замер. Он никогда не видел ничего подобного. Даже в книжках с картинками, которые мама читала ему перед сном, когда ещё читала.

— Красиво, да? — раздался голос прямо у него за спиной.

Кайл подпрыгнул и обернулся. Никого. Гриб слева от него шевельнулся? Или это просто игра света? Он вгляделся в темноту между стволов и ничего не увидел, но смех повторился — на этот раз ближе, почти над ухом.

— Кто ты? — спросил Кайл, и голос его дрогнул. — Покажись!

— А ты зачем пришёл? — ответил голос, и он был скрипучим, как старая дверь, но в нём слышалась усмешка. — Маленький колючка.

Кайл сжал зубы. Колючка. Это слово обожал Мэтт. Он называл Кайла «ёжиком» за то, что тот всегда был на взводе. Кайл ненавидел это прозвище.

— Я не колючка, — огрызнулся он. — Я просто... я не знал, что тут лес. Я хочу выйти.

— Выйти? — голос захихикал, и несколько светлячков вылетели из-под гриба, закружились, образуя спираль. — Ты уже внутри, мальчик. Внутри и не выйдешь, пока не сыграешь.

— Никаких игр! — отрезал Кайл. — Мне нужно к маме!

— К ма-а-а-ме, — передразнил голос. — А она тебя ждёт? Она вообще знает, где ты?

Этот вопрос попал в больное место. Кайл отвернулся, чтобы скрыть лицо, но предательские слёзы уже жгли глаза. Он не дал им пролиться. Он никогда не плакал. За последние полгода — ни разу. Даже когда разбили телефон, который подарил папа, и мама просто выбросила осколки в мусорку, не сказав ни слова.

— Не твоё дело, — выдавил он.

И тогда лес замолк. Совсем. Даже пульсация под землёй прекратилась. Стало тихо до звона в ушах. Кайл стоял один посреди синей поляны, под разноцветными грибами, и чувствовал, как странная пыльца на его коже начинает гореть. Он посмотрел на руки — они светились серебряными узорами, которые вились по запястьям, как татуировки, которых он никогда не делал.

— Что это? — прошептал он.

И тут земля под ним разверзлась.

Это произошло так быстро, что он не успел даже вскрикнуть. Корни, которые до этого просто шевелились, теперь взметнулись вверх, образовав гигантский колодец, и Кайл рухнул вниз, кувыркаясь в ворохе влажных листьев и червей. Он ударился плечом о что-то твёрдое, потом головой, и перед глазами всё поплыло зелёными пятнами. Рюкзак куда-то вылетел. Он чувствовал, как падает, падает, падает, и в ушах свистел воздух, смешанный с тем же насмешливым шелестом.

Удар. Он приземлился на что-то мягкое — на подушку из мха, которая оказалась на дне круглой ямы. Стены ямы были сплошь переплетены корнями, и все они светились тем же холодным серебром, что и его руки. Кайл лежал, сжимая зубы, чтобы не закричать от боли в плече. Он попытался встать, но корни вокруг него начали смыкаться, как прутья клетки.

— Отпустите меня! — заорал он, пиная стену ногой. Корень качнулся, но не сломался. Он был твёрдым, как сталь.

И тут голос вернулся. Теперь он звучал отовсюду — сверху, снизу, из самого сердца этого корневого лабиринта.

— Зачем пришёл, маленький колючка? — произнёс он медленно, смакуя каждое слово. — Ты думал, что убежишь от своих проблем? Лес не любит таких, как ты. Лес любит только тех, кто готов остаться.

Кайл обхватил себя руками, чтобы перестать дрожать. Он был напуган по-настоящему, впервые за долгое время. Но внутри него что-то — та самая колючая злость — заворочалось и выпрямило иглы.

— Я никуда не собираюсь оставаться! — крикнул он в темноту. — Слышишь? Я уйду! Я всегда ухожу!

В ответ раздался смех — долгий, многоголосый, от которого по стенам побежали трещины.

— Посмотрим, — сказал голос, и светлячки, кружившие над головой Кайла, погасли все до одного.

Он остался в полной черноте. Только его собственные руки слабо светились серебряной вязью, и этот свет отражался от корней, рисуя на них причудливые тени, похожие на лица.

Кайл зажмурился, сжал кулаки и прошептал сквозь стиснутые зубы:

— Я всё равно вернусь домой. Мама... она просто молчит, но она меня любит. Я знаю.

Но когда он открыл глаза, перед ним, прямо в центре корневой стены, проступил символ — завитушка папоротника, точно такая же, как на бабушкином кольце. И символ этот горел ярко-золотым, нестерпимо ярко.

Кайл открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но вместо слов из горла вырвался только хрип.

Лес ответил ему не голосом, а дрожью, которая прошла по корням снизу вверх, и в этой дрожи Кайл почувствовал странную уверенность: лес знает его бабушку. Лес ждал его.

И это было страшнее, чем все Мэтты Флинны, все директора и все родительские собрания вместе взятые.

Сверху посыпалась земля. Кайл поднял голову — яма стала глубже, и выхода не было видно. Он был в ловушке. И он понял, что никто, даже мама, не знает, где он.

— Ну и ладно, — сказал он в пустоту, и голос его прозвучал почти спокойно. — Тогда я сам разберусь.

И в этот миг лес словно усмехнулся в ответ — негромко, зловеще, но в этой усмешке вдруг послышалось что-то похожее на одобрение.

Глава 2. Гриб, который не съедают

Кайл не знал, сколько времени прошло. В полной темноте время превращается в липкую жвачку — тянешь, тянешь, а конца не видно. Он сидел, привалившись спиной к корням, и чувствовал, как его руки пульсируют серебряным светом. Каждый раз, когда он шевелил пальцами, узоры переливались, будто жидкий металл под кожей. Это было красиво. И жутко.

— Так, — сказал он себе вслух, потому что молчать становилось невыносимо. — Я в яме. В лесу, которого нет на карте. У меня светятся руки. Что дальше?

Он попытался встать, но плечо, которое он ушиб при падении, стрельнуло острой болью, и он снова осел на мох. Кайл зашипел сквозь зубы и пошарил рукой по стене. Корни были гладкими и тёплыми — как батарея зимой. Странно. В лесу должно быть холодно, особенно в октябре. Но здесь воздух был влажным и парным, как в теплице.

— Эй! — крикнул он. — Есть кто живой?

Тишина. Потом сверху посыпалось что-то мелкое и сухое — земля, листья, а может, тот самый светящийся грибной прах. Кайл зажмурился, чтобы не попало в глаза, и вдруг услышал звук, похожий на шелест крыльев. Только крылья были слишком большими — не птичьи, а скорее... как у огромного мотылька. Звук приближался, и Кайл вжался в корни, готовясь к чему угодно.

Сверху, из отверстия ямы, спустилась ветка. Сама собой. Она изогнулась вниз, как чей-то палец, и коснулась его лба. Кайл дёрнулся, но ветка была мягкой, почти нежной. И в тот же миг узоры на его руках вспыхнули ярче, и корни, которые перегораживали выход, начали медленно расходиться, как шторы на утреннем спектакле.

— Это что, тест? — пробормотал Кайл, с трудом поднимаясь. Плечо ныло, но он заставил себя не обращать внимания. — Ладно. Я прошел. Выпускайте.

Корни разошлись окончательно, и перед ним открылся узкий лаз, уходящий вверх под углом. Кайл полез на четвереньках, хватаясь за выступы, которые тут же сами подставлялись под его ладони. Свет становился ярче с каждым метром, и когда он наконец вывалился наружу, на ту же синюю поляну, то чуть не рассмеялся от облегчения.

Он был снаружи. Свободен.

Но свобода оказалась обманчивой.

Поляна теперь выглядела иначе. Грибы, которые раньше стояли по краям, сдвинулись ближе к центру и теперь образовали круг, как сидящие в зале зрители. Их шляпки мерцали всеми цветами, и Кайл заметил, что все они слегка наклонены в его сторону, словно прислушиваются. Трава под ногами была синей, но на ней появились серебристые дорожки — они тянулись к одному-единственному грибу, который рос в самом центре. Он был меньше остальных, но ярче — шляпка отливала насыщенным ультрамарином, а ножка была испещрена золотыми прожилками.

Кайл подошёл ближе. Гриб пах чем-то незнакомым — не грибным, а скорее озоном после грозы. От него исходило тепло, и у Кайла внезапно заурчало в животе. Он не ел с утра — не хотелось, когда мама в очередной раз поставила перед ним тарелку и вышла из кухни, даже не посмотрев. Он тогда отодвинул кашу и ушёл в школу, а сейчас желудок напоминал о себе с настойчивостью злого учителя физкультуры.

— Слушай, — сказал Кайл грибу. — Я не знаю, кто ты. Но мне очень хочется тебя съесть. Это нормально?

Гриб качнулся, как будто отрицательно.

— Да ладно, — фыркнул Кайл. — Я голодный. И вообще, если вы тут волшебные, то должны уметь делиться.

Он протянул руку, чтобы отломить кусочек от шляпки. Гриб дёрнулся — реально дёрнулся, как живой, и отскочил на полметра в сторону. Кайл моргнул. Ему показалось? Но нет — гриб стоял уже не там, где был, и его шляпка слегка подрагивала, будто он смеялся.

— Ах ты, — рассердился Кайл. — Ну-ка стой!

Он бросился на гриб, тот увернулся, и Кайл шлёпнулся лицом в траву. Синяя трава оказалась удивительно мягкой, пахла мятой, и от неё на губах остался сладковатый привкус. Кайл поднялся, отряхиваясь, и снова кинулся на гриб. На этот раз он действовал хитрее — сделал ложный замах, а потом нырнул вниз и схватил ножку двумя руками.

Гриб взвизгнул. Не метафорически. Он издал настоящий писк, похожий на звук игрушки-пищалки, и вырвался из рук, но Кайл успел оторвать кусок от его шляпки. Маленький, размером с ноготь большого пальца. И в тот же миг гриб взорвался.

Не громко. С хлопком, как лопнувший мыльный пузырь. Облако серебристой пыльцы вырвалось из него и окутало Кайла с ног до головы. Он закашлялся, зажмурился, но пыльца не жгла и не царапала — она просто оседала на коже, смешиваясь с уже имевшимися узорами на его руках. Когда он открыл глаза, весь мир стал другим.

Трава больше не была просто синей. Она светилась изнутри, и Кайл видел, как по стебелькам бегут крошечные искры, как муравьи. Воздух стал плотнее — его можно было почти потрогать, и он переливался золотистыми нитями, как паутина на солнце. А ещё Кайл вдруг услышал голоса. Множество голосов. Они шептали, бормотали, смеялись, но слов он не разбирал — только интонации. Одни были добрые, другие злые, третьи просто любопытные.

— Что за чёрт, — выдохнул он, крутя головой.

И тут он увидел свою руку. Пыльца покрыла её тонким слоем, и узоры проявились чётко, как рисунок на карте. Они вились от запястья до локтя, закручиваясь спиралями, и в центре каждой спирали горела маленькая точка. Кайл провёл пальцем по стволу ближайшего дерева — и на коре проступило его собственное имя, выжженное огнём, прямо у него на глазах. Буквы светились золотом, а потом погасли, оставив глубокие шрамы.

— К-Кайл? — прочитал он вслух. — Это моё имя. Вы... вы знаете, как меня зовут?

Лес зашептал громче, и в этом шёпоте ему почудилось: «Знаем, знаем, маленький колючка...» Но теперь в голосе не было насмешки. Скорее узнавание.

Кайл отступил на шаг, и тут заметил, что пыльца из взорвавшегося гриба не просто осела на нём — она образовала серебряную дорожку, которая вела от поляны вглубь леса, между двух огромных дубов, которые стояли как стражи. Дорожка пульсировала в такт с его сердцем.

— Вы хотите, чтобы я пошёл туда? — спросил он в пустоту.

Вместо ответа лес качнулся. Ветви раздвинулись, пропуская его, и Кайл понял, что выбора нет. Он не знал, где выход, не знал, как вернуться к городской стене, и единственный намёк на направление — эта светящаяся тропа. Он сжал кулаки, чувствуя, как серебро на руках нагревается от его собственного гнева, и сделал шаг. Потом ещё один.

Тропа вилась между стволами, иногда исчезая под корнями и появляясь снова. Лес вокруг менялся: высокие деревья сменялись кустарниками с колючими листьями, потом снова открывался просвет, и Кайл видел какое-то строение вдалеке — то ли хижину, то ли огромный пень, превращённый в дом. Но дорожка уводила его в сторону, и он послушно шёл, хотя каждый нерв вопил: «Остановись! Вернись!»

— Я не трус, — шептал он себе. — Я Кайл Брайант. Я не трус.

Он повторял это как мантру, пока не вышел на очередную поляну — маленькую, круглую, полностью залитую тем самым фосфорным светом, который исходил от земли. В центре поляны лежал его рюкзак. Целый, невредимый, с порванной лямкой, но на месте. Рядом с рюкзаком стояла девочка.

Кайл замер. Она была примерно его возраста, с длинными светлыми волосами, которые висели как мокрые верёвки, хотя вокруг было сухо. Одета она была странно: в длинную рубашку из грубой ткани, подпоясанную лозой, и в штаны, похожие на мешковину. На ногах — плетёные сандалии. Но самое необычное было у неё за спиной.

Крылья. Прозрачные, с едва заметными синими прожилками, они трепетали, как у стрекозы, и издавали тот самый шелест, который Кайл слышал в яме. Девочка смотрела на него в упор, и в руке она держала рогатку — самодельную, из рогатки и кожаной резинки. В рогатке лежал камешек, который светился зелёным.

— Не двигайся, — сказала она спокойно, но голос у неё был твёрдый, как камень. — Ты мне чужой.

Кайл поднял руки, показывая, что он без оружия. Узоры на запястьях засияли ярче, и девочка прищурилась.

— Ого, — произнесла она чуть тише. — Метка.

— Что — метка? — спросил Кайл, медленно опуская руки. — Слушай, я просто заблудился. Я не хочу проблем. Можно мне взять рюкзак и уйти?

— Нельзя, — отрезала она. — Ты в заповедном лесу. Люди здесь — враги. Я должна позвать стражей.

— Каких стражей? — Кайл шагнул вперёд. — Эй, я не враг! Я вообще не знал, что тут есть лес. Я просто... я просто убежал из школы, понимаешь?

Девочка нахмурилась. Её крылья перестали трепетать и сложились за спиной, как веер.

— Из школы? — переспросила она, и в голосе проскользнуло любопытство. — Это там, где учат людей читать?

— Ну да, — Кайл едва сдержал усмешку. — И писать. И драться на переменах.

— Драться? — она убрала рогатку вниз, но камешек оставался наготове. — Зачем?

Кайл пожал плечами, и плечо снова отозвалось болью. Он поморщился, и девочка заметила это.

— Ты ранен, — сказала она не как вопрос, а как констатацию факта.

— Упал в вашу дурацкую яму, — огрызнулся Кайл. — Корни там как змеи. Кстати, спасибо, что не спросила, жив ли я.

— Если бы ты умер, лес не оставил бы на тебе метку, — просто ответила девочка. Она подошла ближе, и Кайл увидел, что её глаза — неестественно яркого зелёного цвета, как трава на этой поляне, и в них нет страха. Только настороженность.

— Это что за метка? — Кайл показал запястья. — Почему у меня руки светятся?

Девочка остановилась в двух шагах. Она смотрела на узоры, и её лицо постепенно менялось — от враждебности к чему-то вроде удивления, смешанного с тревогой.