Последний почтальон

Последний почтальон

ДИСКЛЕЙМЕР

«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».

ПРОЛОГ

Чужое письмо

Декабрьский ветер задувал в щель между дверью и косяком, и Алексей Крайнов машинально поправил воротник форменной куртки, хотя это не помогало. Холод проникал под одежду, оседал на позвонках, заставлял пальцы неметь даже в тонких перчатках, которые он купил на прошлой неделе в переходе у метро. Перчатки были дешёвыми, синтетическими, и он знал, что они всё равно не спасут, когда он будет доставать газеты и квитанции из промёрзших ящиков. Но других не было.

Он стоял в третьем подъезде дома №14, самого старого из всех семи домов микрорайона «Северный». Хрущёвка с облупившейся краской на стенах, с запахом мокрой штукатурки и кошачьей мочи в углах. Когда-то здесь было уютно — он слышал от стариков. Теперь это было просто место, где жили те, кому некуда было съехать. Те, кто ждал писем, квитанций и редких вестей от детей, уехавших в Москву или Питер.

Алексей работал здесь семь лет. Семь зим, семь летних духот, семь осенних листопадов, семь весенних потопов в подвалах, когда таял снег и вода заливала подземные коридоры. Он знал каждый этаж, каждую дверь, каждый почтовый ящик. Знал коды от каждой парадной — их меняли редко, раз в год, и старые жильцы диктовали новые друг другу шёпотом, как пароль. Алексей запоминал их автоматически: 4532 — у четырнадцатого дома, 2890 — у пятнадцатого, 1244 — у шестнадцатого. Семнадцатый, его собственный, где он снимал комнату на втором этаже, — 8910. Он помнил их все, как помнил, где какая квартира, кто там живёт, сколько лет, какие болезни у стариков, кто из молодых не платит за коммуналку и кто пишет заявления в управляющую компанию.

Сейчас он открывал ящик за ящиком, механически раскладывая газеты, квитанции, рекламные проспекты. Никто уже не писал писем. Раньше, лет десять назад, здесь ещё были конверты с марками и обратным адресом, треугольники, сложенные по старинке. Теперь — только счета и бесполезная бумага. Алексей иногда думал, что он не почтальон, а мусорщик. Он доставляет людям лишнюю бумагу, которую они через день выбрасывают.

Ящик №47, вторая секция, нижний ряд.

Алексей сунул руку внутрь, нащупал что-то, чего здесь быть не должно. Не квитанция — картон слишком плотный. Не газета — слишком тонкий, не тот формат. Он вытащил конверт.

Белый. Обычный. Без марки. Без обратного адреса.

Без подписи.

Он перевернул конверт, посмотрел на свет. Внутри — бумага. Один лист.

Алексей оглянулся. Подъезд был пуст. Лампочка на первом этаже мигала, раздражая глаз — то горит ярко, то гаснет на секунду, и тогда лестница проваливалась в темноту. Где-то сверху хлопнула дверь. Кто-то кашлянул — глухо, надрывно, по-стариковски.

Он вскрыл конверт. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от непонятного предчувствия. Внутри оказался листок, вырванный из школьной тетради в клетку. На листке — одна строка, выведенная аккуратным, даже слишком правильным почерком. Буквы были ровными, без наклона, почти каллиграфическими.

«Валентина Павловна Соболева — 16 декабря, 22:14»

Алексей уставился на строчку. Он знал это имя. Валентина Павловна Соболева, квартира 47, третий этаж, пенсионерка, восемь лет назад похоронила мужа, двое детей в Москве, приезжают раз в год на Новый год. Она была одной из его постоянных клиенток. Не то чтобы она получала много писем — скорее, она всегда ждала его, чтобы спросить, нет ли ей весточки от сына. Он всегда говорил «нет», и она вздыхала, уходила в комнату и закрывала дверь.

16 декабря.

Сегодня — 18 декабря.

Дата прошла.

Алексей посмотрел на часы. Наручные, старые, с потёртым циферблатом. 10:23 утра. Третьего дня назад, в 22:14 вечера, Валентина Павловна Соболева…

Он не знал, что «22:14» значило. Время смерти? Время, когда что-то должно было случиться? Он сунул письмо в карман куртки и посмотрел на ящик №47. Оттуда уже не пахло бумагой. Оттуда ничем не пахло.

Он вышел из подъезда, обошёл дом, поднялся на третий этаж по лестнице — лифт в доме не работал уже два года. Подошёл к квартире 47.

Дверь была обычной — старой, деревянной, обитой дерматином, который когда-то был коричневым, а теперь стал серым и потрескавшимся. Замок — старый, сувальдный, который легко открыть связкой ключей, если знать, как. Но Алексей не был взломщиком. Он был почтальоном.

Он позвонил.

Внутри тишина. Ни шагов, ни шарканья тапочек, ни кашля. Он нажал на звонок ещё раз, подержал пальцем дольше. Звонок дребезжал, как больной, звук отдавался от стен, уходил в никуда.

И тогда Алексей уловил запах.

Слабый. Почти неуловимый. Запах газа, который смешивался с запахом старого дерева, пыли и сырости. Или ему казалось? Он принюхался — запах был. Или нет. Ветер гулял по лестнице, и запах то появлялся, то исчезал.

Он достал телефон. Набрал 112. «В квартире №47 по адресу дом 14, улица Мира, подозрение на утечку газа. Жилец не отвечает». Голос был ровным, будто он делал это каждый день.

Через двадцать минут приехали. Полиция, пожарные, газовая служба. Вскрыли дверь — и запах ударил в лицо. Но не газ. Газом там и не пахло. Запах был другой, и Алексей понял это, когда его не пустили внутрь, а велели ждать внизу.

Он ждал. Стоял у подъезда, курил — хотя не курил уже три года, просто держал сигарету в пальцах, смотрел на дым, улетающий в хмурое декабрьское небо. Ждал, когда выйдет участковый, который всё равно не стал бы ему ничего говорить.

Иван Григорьевич Тихонов вышел через двадцать пять минут. Он был невысоким, плотным, с усами, с вечно уставшими глазами. Он посмотрел на Алексея как на мебель, потом спросил:

«Ты звонил?»

«Я».

«Зачем?»

«Запах газа. Решил проверить».

Тихонов кивнул. Закурил свою сигарету, подумал, потом сказал:

«Валентина Павловна мертва. Сердечный приступ. Похоже, она умерла у себя на кухне, упала лицом в стол. Врач скажет точное время, но ориентировочно — шестнадцатое, вечер. Часов около десяти».

22:14.

Алексей не моргнул. Он стоял, смотрел на Тихонова, и в голове прокручивалось одно-единственное слово. 22:14. 16 декабря.

«Естественная смерть?» — спросил он, и голос прозвучал слишком ровно.

«А что же ещё? Сердечный приступ. Соседи говорят, она была слабая, пила таблетки. Не первый раз сердце прихватывало».

«Понятно».

Тихонов докурил, раздавил бычок о стену, бросил в урну. Посмотрел на Алексея с лёгким подозрением, но быстро — потому что Алексей не был интересен. Он был почтальоном. Их не замечают. Они как воздух.

«Иди работай», — сказал Тихонов. — «Тут и без тебя хлопот полно».

Алексей ушёл.

Он не сказал про письмо.

Он не знал, почему не сказал. Может быть, потому что Тихонов не спросил. Может быть, потому что внутри него что-то сжалось — холодное, липкое, необъяснимое. Письмо в его кармане жгло грудь, хотя оно было просто бумагой.

Он разнёс оставшиеся газеты, раздал квитанции, проверил ящики в четырнадцатом, пятнадцатом, шестнадцатом домах. На всё про всё ушло три часа. В четыре часа дня он закончил и пошёл домой.

Его собственный дом — семнадцатый, вторая парадная. Код 8910. Он набрал его, вошёл, поднялся на второй этаж, прошёл по коридору мимо дверей соседей, которых почти не знал. Открыл свою квартиру — комнату в коммуналке, кухня и туалет общие, но он привык.

Зашёл в комнату, закрыл дверь. Скинул куртку. Достал письмо из кармана, разложил на столе. Строчка. Аккуратный почерк. Фамилия, дата, время. И ничего больше.

Он стоял и смотрел на письмо, как будто оно могло само собой объясниться. Но оно молчало. Бумага молчала.

И тут он понял.

Он не заглядывал в свой почтовый ящик сегодня утром. Забыл. Он поставил сумку, вытащил ключи от ящика — маленький, старый ключ, — и вышел в коридор. Спустился на первый этаж, подошёл к своему ящику. Своё имя на табличке, номер 12. Внутри — тишина.

Он открыл ящик.

Внутри лежал конверт.

Белый. Обычный. Без марки.

Без обратного адреса.

Алексей вытащил его дрожащими руками. Пальцы уже не слушались. Он вскрыл конверт, заглянул внутрь. Один лист. Тот же почерк. Те же аккуратные, почти печатные буквы.

«Сергей Николаевич Зотов — 20 декабря, 23:47»

Завтра — 19 декабря.

Завтра — 19 декабря, а 20 декабря, в 23:47, умрёт Сергей Николаевич Зотов. Он жил в пятнадцатом доме, квартира 32. Водитель такси, одинокий, худой, вечно кашлял. Алексей приносил ему письма, редкие, от старшей сестры из Саратова.

Он стоял в коридоре, сжимая два письма в руках.

Одно — прошлое.

Одно — будущее.

И вдруг он понял.

Кто-то знал, что он нашёл первое письмо. Кто-то знал, где он живёт. Кто-то знает о втором.

Кто-то следит за ним.

Кто-то даёт ему второе предсказание.

Или — может быть, он сам себя разыгрывает? Может быть, он сошёл с ума? Может быть, в его голове что-то сломалось после стольких лет одиночества, тишины и пустых ящиков?

Может быть, он сам написал эти письма и забыл об этом?

Алексей смотрел на конверты. Они не были его почерком. Он знал свой почерк — кривой, торопливый, буквы разного размера. Здесь всё было ровно. Аккуратно. Слишком правильно.

Он подошёл к окну своей комнаты. Отодвинул штору. Внизу, во дворе, было пусто. Только снег. Только фонарь, который мигал, как тот, что в подъезде. И тень.

Тень у фонаря?

Он прищурился.

Тень стояла неподвижно, хотя снег падал, и ветер гнал его в сторону. Тень — человека. Человек в тёмном пальто. Он стоял и смотрел вверх.

На окно Алексея.

На его окно.

Алексей отшатнулся, отдёрнул штору, прижался спиной к стене.

Сердце стучало. Он слышал его в висках, в груди, в пальцах, которые всё ещё держали письма.

Он перечитал второе письмо ещё раз.

«Сергей Николаевич Зотов — 20 декабря, 23:47»

Он вышел на кухню, налил себе воды. Руки тряслись. Он посмотрел в окно кухни, но со второго этажа было видно только крышу соседней парадной.

Кто ты? — спросил он у пустой комнаты.

Тишина.

Он зашёл обратно в свою комнату, посмотрел на тумбочку. Там лежал блокнот. Он подошёл, взял его, пролистал. Страницы были чистыми, только первая была исписана его каракулями — список адресов. Он открыл чистый лист, взял ручку, написал: «Сергей Николаевич Зотов — предупредить».

Потом зачеркнул.

Потом написал: «Кто следит за мной?»

Никто не ответил.

Он сел на кровать, сжал письма в руках и закрыл глаза.

Когда он откроет их, всё будет по-прежнему. Снег. Фонарь. Тень.

Или ничего не будет.

Или он сойдёт с ума.

Алексей открыл глаза.

Всё было по-прежнему. Только в руке он всё ещё сжимал два конверта. И надпись на втором впивалась в его сознание, как заноза.

Сергей Николаевич Зотов.

20 декабря, 23:47.

Завтра.

ЧАСТЬ 1. ПИСЬМА ИЗ ПРОШЛОГО

ГЛАВА 1

Алексей проснулся в пять утра.

Он не слышал будильника — он проснулся сам, резко, будто кто-то дёрнул его за плечо. В комнате было темно. Свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкую штору, отбрасывая на потолок жёлтое пятно. За окном — тишина. Ни машин, ни голосов, только ветер, который гулял между пятиэтажками и завывал в щелях старых окон.

Алексей сел на кровати и сразу же посмотрел на тумбочку.

Два конверта лежали там, где он их оставил. Белые. Обычные. Без марок.

Он взял верхний, открыл его в третий раз за ночь. Строчка. Аккуратный почерк. «Сергей Николаевич Зотов — 20 декабря, 23:47».

Сегодня — 19 декабря.

У него было меньше двух суток.

Он отложил письмо, потёр лицо ладонями. Щетина колола пальцы. Он не брился вчера, не ужинал, не смотрел телевизор. Он просто сидел на кровати и смотрел на письма, пытаясь понять, кто и зачем это сделал. Ничего не приходило в голову. Только пустота и тихий, нарастающий холод внутри.

Он встал, пошёл на общую кухню, налил воды из чайника. Вода была тёплой, с металлическим привкусом. Он выпил стакан, потом второй. За окном кухни — чёрный двор, фонарь, тень под фонарём. Тени не было. Или он просто не хотел её видеть.

Он вернулся в комнату, оделся. Форменная куртка, тёплые штаны, ботинки, которые просили замены уже второй год. Шапка — старая, вязаная, с вытянутым козырьком. Он взял сумку, перекинул через плечо, проверил, что внутри лежат газеты и квитанции, которые он приготовил с вечера.

Потом он взял письма.

Он не знал, зачем берёт их с собой. Просто не хотел оставлять их здесь, в пустой комнате, где они могли исчезнуть или оказаться в чьих-то руках. Он сунул их во внутренний карман куртки — рядом с сердцем, хотя это была всего лишь бумага.

Выйдя из подъезда, он оглянулся. Двор был пуст. Только снег, припорошивший тротуары. Только следы от шин на дороге. Ни одной фигуры в тёмном пальто.

Почта находилась через три дома, в здании, которое когда-то было продуктовым магазином. Теперь там были только стойка, сейф и несколько стеллажей с невостребованными письмами. Запах бумаги, картона, пыли и офисной техники — принтеры, которые печатали квитанции без остановки.

Антон Королёв уже сидел за столом, когда Алексей вошёл. Королёв был начальником отделения, худым мужчиной лет сорока с вечно недовольным лицом. Он носил очки с толстыми линзами и всегда смотрел поверх них, как будто всё, что находилось ниже его уровня, не заслуживало внимания.

— Ты опоздал, — сказал Королёв, даже не подняв головы. Он что-то печатал в компьютере, пальцы стучали по клавиатуре нервно и быстро.

— На две минуты, — ответил Алексей.

— На пять. Я считал.

Алексей не стал спорить. Он прошёл к своему месту, поставил сумку, начал сортировать газеты. Руки работали сами собой, механически, а мысли всё ещё крутились вокруг писем.

Королёв продолжал что-то бормотать — о плане, о нормативах, о том, что у Алексея в прошлом месяце было три жалобы от жильцов на задержки. Алексей слушал вполуха. Он смотрел на входную дверь, ожидая, когда появится Виталий.

Виталий Морозов пришёл через десять минут. Он был вторым почтальоном на этом участке, сменщиком Алексея. На вид — лет тридцать, крепкий, улыбчивый, с вечно румяными щеками. Он всегда здоровался громко, хлопал Алексея по плечу, рассказывал анекдоты, которые никто не запоминал.

Сегодня он вошёл тихо.

— Привет, — сказал Виталий, не глядя на Алексея. Он поставил свою сумку на соседний стол, начал перебирать бумаги. Он улыбался — но улыбка была странной, натянутой, как у человека, который хочет казаться весёлым, но не может.

— Привет, — ответил Алексей.

Виталий не повернулся. Он смотрел в свою сумку, что-то перекладывал, хотя там, казалось, ничего не было.

— Как дела? — спросил Алексей.

— Нормально, — ответил Виталий слишком быстро. — Всё хорошо.

И замолчал.

Алексей смотрел на него. Виталий всегда рассказывал, как дела. Как его жена снова приготовила борщ, как его дочка получила пятёрку, как он вчера смотрел футбол и пил пиво. Сегодня он не сказал ничего.

Алексей хотел спросить что-то ещё, но Королёв поднял голову:

— Морозов, ты вчера не сдал отчёт по пятому дому.

— Сдам сегодня, — ответил Виталий, не глядя на начальника.

— Ты должен был сдать вчера.

— Я сказал, сегодня.

Королёв фыркнул, но ничего не сказал. Он вообще редко спорил с Виталием — у того была привычка быстро разряжать конфликты шутками. Но сегодня он не шутил.

Алексей закончил сортировку, закинул сумку на плечо и вышел из отделения. Виталий остался внутри — Алексей слышал, как Королёв что-то говорил ему, а Виталий отвечал тихо, почти шёпотом.

Он дошёл до первого подъезда четырнадцатого дома, набрал код, зашёл внутрь. В подъезде было холодно. Лампочка, которая мигала вчера, сегодня горела ровно — её заменили. На лестнице пахло сыростью и табаком. Где-то сверху играла музыка, глухо, через старый магнитофон.

Алексей начал раскладывать газеты. Ящик за ящиком, номер за номером. Механическая работа, которая не требовала мыслей. У него в голове крутились письма, фигура в тёмном пальто, дата — 20 декабря. Он не знал, что делать. Предупредить Сергея Зотова? Сказать ему, что кто-то предсказал его смерть через два дня? Он представил, как это будет звучать: «Здравствуйте, Сергей Николаевич, я принёс вам газету и, кстати, кто-то написал мне письмо, что вы умрёте завтра в 23:47». Сергей Зотов подумает, что он сумасшедший.

Или не подумает? Что, если он сам уже получал письмо?

Алексей замер.

Он сунул руку во внутренний карман куртки. Письма были там — два конверта, холодные от мороза. Он потрогал их пальцами, убеждаясь, что они не исчезли. Потом достал руку и полез в другой карман, наружный, где обычно лежали ключи и мелочь.

Его пальцы нащупали что-то.

Бумага.

Конверт.

Он не клал его туда. Он точно помнил, что вчера в этом кармане ничего не было. Только ключи от дома, от ящика и мелочь на хлеб.

Он вытащил конверт.

Белый. Обычный. Без марки.

Без обратного адреса.

Алексей стоял в подъезде, сжимая третий конверт в руках, и чувствовал, как холод, уже не уличный, а внутренний, пронизывал его до костей. Он не помнил, как этот конверт попал в его карман. Может быть, он просто не заметил? Может быть, он положил его туда сам, во сне, когда бродил по квартире?

Он вскрыл конверт дрожащими пальцами.

Внутри — листок. Тот же почерк. Те же аккуратные, почти печатные буквы.

«Ты уже понял, что это правда. Не мешай. Это не твоя война».

Алексей прочитал строку трижды.

"Ты уже понял, что это правда."

Кто-то знал, что он проверял дату. Кто-то знал, что он не спал всю ночь. Кто-то знал, что он переживает о письмах.

"Это не твоя война."

Алексей сжал конверт в кулаке. Бумага хрустнула, но не порвалась. Он сунул письмо обратно в карман, застегнул куртку и вышел из подъезда.

На улице было темно. Снег падал на плечи, на шапку, на сумку с газетами. Алексей посмотрел на часы — 10:23 утра.

Он стоял у подъезда и не знал, куда идти.

К Сергею Зотову? Предупредить его?

Найти того, кто написал эти письма?

Сдаться полиции?

Он посмотрел на окна второго этажа, где жила Валентина Павловна Соболева. Там было темно. Занавески задёрнуты. Внутри никого. Полиция уже всё забрала, что могла. Алексей знал, что её квартира будет стоять пустой несколько месяцев, пока наследники не решат, что с ней делать.

Он перевёл взгляд на дом напротив, на пятнадцатый.

Там жил Сергей Николаевич Зотов.

Он не знал, что его ждёт через два дня.

Но он знал, что письмо уже было написано.

И кто-то, кто мог убить Валентину Павловну, уже готовился убить его.

Алексей засунул руки в карманы и пошёл в сторону пятнадцатого дома, оставляя на снегу следы, которые скоро заметёт.

ГЛАВА 2

Алексей остановился у дверей пятнадцатого дома, но не вошёл. Сергей Зотов будет ждать. До двадцатого декабря ещё целый день, почти двое суток. Сейчас было важнее другое — понять, как умерла Валентина Павловна. Не по официальной версии, не по словам Тихонова, а по-настоящему.

Он развернулся и пошёл обратно к четырнадцатому дому.

В подъезде по-прежнему пахло сыростью и табаком. Лампочка горела ровно, без мигания, и в этом было что-то неправильное — будто дом пытался казаться нормальным, хотя внутри него только что умер человек.

Алексей поднялся на третий этаж. Квартира Валентины Павловны была опечатана — красная лента на дверной ручке, бумажка с подписью участкового. Он постоял перед дверью секунду, прислушался. Тишина. Ни звука. Только ветер за окном на лестничной клетке.

Он повернулся к соседней двери. Квартира 45. На табличке — «Галина Степановна Ковалёва». Он помнил её — невысокую полную женщину лет семидесяти, с вечно мокрой тряпкой в руках. Она мыла полы в подъезде каждую субботу, хотя это не входило в её обязанности. Говорила, что «порядок должен быть», и смотрела на всех с лёгким неодобрением.

Алексей позвонил.

Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал шарканье тапочек, потом — звон цепочки, потом — скрип замка. Галина Степановна выглянула в щель, прищурилась, узнала его и открыла шире.

— А, Лёша-почтальон, — сказала она. Голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Ты по делу или так?

— По делу, Галина Степановна, — ответил Алексей. — Можно войти?

Она подумала секунду, потом кивнула и отошла в сторону.

В квартире пахло старыми вещами, нафталином и чем-то сладким — может быть, пирогами, может быть, духами. Галина Степановна жила одна, как и большинство пожилых в этом доме. Муж умер десять лет назад, дети уехали в другой город и почти не звонили.

Она провела его на кухню, усадила за стол, поставила перед ним кружку с чаем. Алексей не хотел пить, но взял кружку, чтобы не обидеть.

— Что случилось? — спросила она, садясь напротив. — По поводу Валентины Павловны?

Алексей кивнул.

— Я хочу спросить, не слышали ли вы чего-нибудь в тот вечер. Шестнадцатого декабря. Примерно около десяти часов вечера.

Галина Степановна нахмурилась. Она смотрела в окно, за которым темнело декабрьское небо, и молчала. Алексей ждал.

— Слышала, — сказала она наконец. — Я как раз ложилась спать. Уже зубы почистила, уже в кровати лежала. И вдруг — шаги.

— Шаги?

— Да. В подъезде. Кто-то поднимался. Медленно так, не торопясь. Я сначала подумала — кто-то из соседей поздно вернулся. Но шаги остановились на нашей площадке.

Алексей напрягся.

— На третьем этаже?

— Да. Я слышала, как они затихли прямо у дверей. Я подумала, что это к Валентине Павловне. Или к кому-то из нас. Но звонка не было. Просто стояли.

— Сколько времени это длилось?

— Не знаю. Минуту. Может быть, две. Я лежала и слушала. Потом шаги стали удаляться. Вниз. Очень тихо, почти беззвучно. Как будто человек старался не шуметь.

Алексей поставил кружку на стол.

— Вы не выглянули?

— Нет. Я испугалась. Знаете, у нас тут район спокойный, но мало ли. Я подумала — если там кто-то чужой, лучше не привлекать внимания.

— А лицо вы не видели? Может быть, в глазок?

Галина Степановна покачала головой.

— Я не смотрела. Думала, что это кто-то из соседей. А утром узнала, что Валентина Павловна умерла. Я и подумала — может, тот человек был как-то связан?

— Вы рассказали полиции?

— Нет. Они не спрашивали. Сказали — сердечный приступ, естественная смерть. Зачем им мои шаги?

Алексей кивнул. Он поднялся, поблагодарил Галину Степановну за чай и за рассказ, и вышел в коридор. Но у двери остановился.

— Галина Степановна, — сказал он. — А код на подъездной двери меняли недавно?

Она удивилась вопросу.

— Меняли. На прошлой неделе. Управляющая компания прислала бумажку, сказали, что старый код взломали, нужен новый. Новый код знают только жильцы, ну и почтальоны, конечно. Мы записывали его на листочках, раздавали друг другу.

— Какой код?

— 4532. Только вы и так знаете, Лёша.

Он знал. Он знал этот код. Но дело было не в этом. Дело было в том, что если кто-то проник в подъезд в тот вечер — убийца или отправитель писем, — то этот кто-то должен был знать новый код. Потому что старый код, который знали все курьеры и случайные прохожие, был изменён. А новый код знали только жильцы и два почтальона — он сам и Виталий.

Алексей вышел на лестничную площадку и посмотрел на кодовый замок.

Маленькая коробочка с цифрами, прикрученная к косяку. Она была новой, блестящей, без царапин. Алексей подошёл ближе, провёл пальцем по кнопкам. 4-5-3-2. Он набрал код, замок щёлкнул, дверь открылась.

Он закрыл её обратно и прислонился спиной к стене.

Новый код знали только жильцы и почтальоны.

Он сам — почтальон.

Виталий Морозов — второй почтальон.

И жильцы — Валентина Павловна, Галина Степановна, и ещё два десятка человек, которые жили в этом доме.

Кто-то из них знал код.

Кто-то из них стоял под дверью Валентины Павловны 16 декабря в 22:14.

Кто-то из них написал письма.

Алексей посмотрел на закрытую дверь подъезда, на снег, который падал за стеклом, и понял: он не ищет убийцу со стороны. Убийца здесь, внутри. Он — один из тех, кого Алексей видел каждый день. Один из тех, кому он приносил газеты и квитанции. Один из тех, кто знал, где он живёт, и кто мог сунуть конверт в его карман.

Кто-то из своих.