Голая правда

– С Шиловской что-то случилось! – почти орала в трубку Алла Сергеевна, перекрикивая шумы, сипение и треск. – Спектакль будем играть вторым составом, предупреждаю, готовься!

– Что там с Женькой могло случиться, вожжа под хвост попала, что ли? – сдвинула тонкие брови Маргарита. – Опять из-за нее спектакль летит к чертям! Я сейчас позвоню и на правах подруги задам ей такую трёпку, мало не покажется…

– Я вчера ей звонила, – оборвала Алла Сергеевна. – У нее на квартире была милиция. Трубку поднял какой-то мужчина и всё допытывался, кем я Евгении Викторовне прихожусь да зачем звоню.

– Звонила?.. Милиция?.. – удивлённо протянула Маргарита и сразу же ощутила, что чувство тревоги стянуло сердце металлическим обручем.

– Не буду тебе врать, Марго, я сама всего не знаю, но говорят, что Женька умерла. Ее убили. Отравили, кажется.

– Как убили, когда я только утром… – разволновалась Марго, но сразу же прикусила язык. – Кто убил?

– Ничего не знаю, может, с ней всё в порядке. Я ничегошеньки определённого сказать не могу, но… Говорят, даже посмертная записка найдена. Но это всё слухи, ты, главное, про спектакль не забудь.

– Хорошо, хорошо, Алла Сергеевна, я не забуду.

После звонка Маргарита долго не могла привести мысли в порядок. Она сварила и выпила кофе, но успокоиться не могла. Марго лихорадочно размышляла. Мысли путались, обрывки вопросов лезли в голову, сомнения и подозрения роились в мозгу. Кто убил? За что? Что это за странное известие? Скорее всего, произошла какая-нибудь самая обыкновенная ерунда, а они подняли панику. Убили – это, наверное, сильно преувеличенные слухи. Ведь она, Женька, сама сказала ей…

Марго тяжело вздохнула. Подошла к раковине и сполоснула чашку. Неужели в самом деле Женьку убили? Нет, в это невозможно поверить. Это просто глупость. Убивают влиятельных людей, но не актрис. Она могла сама… Все знают, что она могла сама… Надо позвонить, точно узнать, что случилось. Стоп, паника сейчас ни к чему. Марго усилием воли оборвала поднимавшееся со дна души беспокойство. Если Женька жива, а скорее всего, она жива, то теперь уже сидит откачанная в Склифе и даёт интервью газетчикам, поражая их фарфоровой бледностью лица на белом фоне подушки. Это её любимый приём – подействовать на нервы окружающим своей внешней трогательной хрупкостью, которая на самом деле скрывает стальную волю. Но кому, как не ближайшей подруге, знать всю подноготную, все ее привычные уловки и приёмчики? Нет, она, Марго, на эту удочку не попадётся!

Ощутив холодок сквозняка, пробежавший по смуглой спине, Марго накинула халат и решительно завязала пояс узлом на талии. А что, если всё всерьёз и действительно случилось что-то из ряда вон выходящее? Может быть, он знает? Не стоит ли позвонить ему и выяснить последние слухи? Что всё это может означать – новые интриги? Марго абсолютно точно знала, что Женька Шиловская никогда и ничего не делает просто так. Если что-то произошло, то это только потому, что она точно рассчитала свой очередной ход и претворила его в жизнь.

Уставясь невидящим взглядом в одну точку, Марго застыла в кресле. Потом она тряхнула мокрыми волосами, прошлась по комнате босиком, снова села в кресло, опять задумалась. Сейчас она была хороша – высокие скулы (в далеком детстве ее дразнили Чингисханкой), прямой тонкий нос с хищным вырезом трепещущих ноздрей, смугловатая нежная кожа, еще туго натянутая на висках, но от ежедневного употребления театрального грима уже с едва наметившимися морщинками.

Что скрывать, Маргарита была взволнована известием о смерти своей ближайшей подруги. Даже странно, если бы подобное сообщение оставило ее равнодушной. В голове не укладывался сам факт возможного небытия Женьки, известие о ее гибели казалось выдумкой, соблазнительной и кощунственной фантазией – в нее опасно верить, как опасно верить в конец света на будущей неделе.

Как же так, ведь еще вчера они играли в вечернем спектакле вместе, на одной сцене, обливаясь горячим противным потом под плотными театральными костюмами. Марго играла королеву, Евгения – Офелию. И даже сейчас, если на секунду закрыть глаза, сразу появится Женькино лицо с сильно зачернёнными веками и чересчур белыми щеками, чтобы бледность Офелии была видна и в задних рядах зрительного зала. Лицо с выступившей влагой на висках. Возникнет аромат тонких духов, смешанный с запахом пыли от лежалых театральных нарядов.

Невозможно поверить, что человека, с которым она была невероятно, предельно близка целых двенадцать лет, уже не существует. Такое больно представить даже на микроскопическую долю секунды, а уж поверить… Нет, невозможно поверить, что то, о чем Марго иногда так страстно мечтала, наконец произошло. Она не будет в это верить. Это слишком кощунственно. Конечно, все – и в театре, и общие знакомые – знали, что отношения у подруг в последнее время складывались не слишком гладко. Но для непосвящённых они оставались всё теми же нежными, воркующими и секретничающими почти сестрёнками, а на самом деле…

«Он мой», – сказала Женька при посторонних, принимая в своём доме гостей. Сказала так, как будто он – ее любимая игрушка, которую хотят несправедливо отобрать. «Он мой, спроси у него сама», – сказала она, и ее густо накрашенных губ коснулась торжествующая улыбка. Ощущение обречённости остро заточенным ножом полоснуло по сердцу Марго. «Ну ладно, подружка, – делано весёлым голосом бросила тогда подогретая винными парами Маргарита, рисуясь перед собой и перед немногими свидетелями их разговора. – Я дарю его тебе на день рождения». Тогда они, помнится, даже выпили по бокальчику по этому поводу.

Игрушка – Владик Пансков, начинающий, только после училища, актёр, обрела себе новую хозяйку. Юный херувимчик, хорошенький мальчик, чьи слабые мускулы и почти безбородое лицо выдавали в нём тонкую натуру потомственного интеллигента, нуждался в опеке сильной и влиятельной женщины. Владик не протестовал, попав под покровительство набирающей обороты Шиловской. Ее всё увеличивающаяся сила и влияние в столичном бомонде не оставляли ее противницам никаких шансов на успех.

Впрочем, тонкорукий Владик был не в состоянии возмутиться фактом дарения собственной персоны. Он, хотя физически присутствовал при разговоре, в котором его судьба мягко и безболезненно решилась, в бесчувственном состоянии покоился на кожаной кушетке в новой квартире Шиловской, свалившись после взрывоопасной смеси водки и шампанского.

– Посмотри, какой милашка. – Женька мягко и интимно взяла Маргариту под руку и потащила к кушетке. – Он похож на Амура-переростка, ты не находишь? Помнишь скульптуру Джулио Картари «Амур и Психея» в Летнем саду? Смотри, да у него греческий профиль, ноги Гермеса, голова Давида, торс Аполлона. Беру, заверните… Я поставлю его на шкаф и скажу Марии Фёдоровне, чтобы она ежедневно смахивала с него пыль. – Играя, она собрала в горсть разбежавшиеся по валику кушетки золотистые кудри юноши и несильно потянула.

Владик в пьяном забытьи по-детски зачмокал губами и явственно икнул. Евгения расхохоталась и схватила Марго за руку.

– Он прелесть, правда? Ему пойдёт роль пажа королевы. Но тебе я его не отдам, какая из тебя королева, Марго! – Она совсем развеселилась и стала тормошить растерявшуюся от ее натиска подругу.

В голове у Маргариты тогда мягко шумело, как будто там лопались пузырьки шампанского, весёлое бесшабашное настроение овладело ею, и мир казался прозрачным, лёгким, невесомым, как воздушный шарик, – отпусти нитку, и он плавно улетит в голубую безоблачную сферу. Слова Женьки она восприняла как забавную игру, вполне уместную на вечеринке. «Пьяный, вполне безобидный бред, завтра всё забудется». И Марго хохотала вместе с лучшей подругой над сонными чмоканьями пьяного Владика. Но всё же можно было заметить, что Шиловская кристально трезва. Она только изображала слегка захмелевшую хозяйку дома. Представляла умело, ничуть не переигрывая, имитировала, как играла бы на сцене. Впрочем, она всю свою жизнь отыгрывала, как роли в спектаклях.

– Нет, как на премьере, – неожиданно для себя произнесла вслух Марго и испугалась своего негромкого голоса. Он прозвучал в ее квартире как чужой.

Марго стало жутковато. «Надо пропустить рюмашку, – подумала она. Правда, не в ее правилах пить перед работой. Но сейчас выпить просто необходимо. – Кажется, в ближайшие дни моя жизнь изменится кардинальным образом. Дай-то бог!»

Маргарита достала из бара тёмно-зелёную бутылку, невесть как попавшую в дом, и отпила прямо из горлышка. Терпкий вкус с нотками карамели, специй и, кажется, цитрусовых. Села на диван. Внезапно ей стало весело. Она почувствовала давно забытое ощущение освобождения. Конечно, еще не полного, не абсолютной свободы, скорее свободы частичной, как будто она находилась в скорлупе, скорлупа только что треснула, и в спёртый тугой затхлый воздух замкнутого пространства ворвалась свежая струя, пахнущая скошенной травой и яблоками, показался кусочек ясного неба – скоро будет всё по-другому, только не надо торопиться… Не надо…

Какая-нибудь двадцатилетняя дурочка, услышав о гибели могущественной соперницы, конечно, не выдержала бы, сорвалась, рванула бы звонить по телефону и торжествующе кричать в трубку: «Я знаю, ты теперь свободен, возвращайся ко мне!» Нет, она так не будет делать. Смерть заклятой подруги удачно расставила точки над «i».

Маргарита зябко передёрнула плечами – чёрт, что за мысли! Она с облегчением положила голову на спинку дивана. «Ну и что, я одна, никто не узнает о том, что я думаю, напиваясь в одиночку дурацким… – Марго взглянула на бутылку. – Вермутом. «Martini Rosso», сладко-горький. Да, у меня есть время собраться, есть время всё обдумать, взвесить и рассчитать. Хорошо, что известие застало меня, когда я была в одиночестве. Сегодня мне никто не нужен, даже он. – Она улыбнулась и выдернула шнур телефона из розетки. – Пусть звонят, пусть соболезнуют, пусть волнуются – меня нет дома!» Она налила тёмно-рубинового вермута и, откинувшись на диванную подушку, поставила бокал на грудь. Щуря в улыбке прозрачные кошачьи глаза, Марго наблюдала, как колебания жидкости в бутылке постепенно затихали, пока не исчезли совсем. Итак, она поведёт себя совсем не так, как от нее ждут. Она не будет звонить ему и кричать в трубку торжествующие слова. Но она не станет делать противоположного – не будет рыдать, изображая тяжёлое горе.

Ни для кого не секрет, что отношения Величко с Шиловской в последнее время были не совсем гладкими. И даже, как знали только близкие знакомые, – колючими. Поэтому не будет ни демонстрации глубокого горя, ни демонстрации кощунственной радости, нет – только скорбь, только торжественная негромкая скорбь будет сейчас ей к лицу. Да, именно это чувство, которое они, студенты театрального, когда-то старательно представляли на этюдах по актёрскому мастерству, драпируясь для придания античной торжественности в ниспадающие крупными складками ткани. Кого из древних героинь она тогда пыталась изобразить? Федру? Андромаху? Клитемнестру?

Почувствовав знакомое чувство невесомости, порождаемое алкоголем, Маргарита хихикнула и добавила мартини в бокал. Она пьёт мартини в чистом виде, хотя обычно пила вермут со льдом, с орехами или оливками. Можно и с лимоном… Марго откинула голову и чуть не опрокинула бокал. Одним махом допила мартини. Она не помнила, какую оценку ей тогда поставили за этот этюд. У Женьки, конечно же, была пятёрка, античная трагедия – это ее стихия. Но Женька уже отыграла свое, теперь настала очередь Марго сыграть на твёрдую пятёрку – это будет ее звёздный час, ее заглавная роль. И она отлично сыграет. Без переигрывания, без пошловатого заламывания рук. Тихая, но твёрдо ощущаемая горечь от утраты подруги, с которой вместе прожили почти тринадцать лет, тринадцать самых прекрасных и трудных лет…

Маргарита улыбнулась и стала вспоминать…

Девушки заметили друг друга еще на вступительных. Шиловская в свои неполные восемнадцать выглядела провинциальной девочкой-ромашкой, маминой дочкой, приехавшей покорять столицу. Она носила короткую стрижку и уже тогда была воплощённая женственность. Марго же в то время, судя по фотографиям, еще сохраняла гибкую подростковую угловатость и была, конечно, менее красива, но, как перешёптывались преподаватели, оценивая шансы абитуриентки на успех, очень экзотична.

Марго и Женя подружились легко, сразу, как завязывается дружба только в семнадцать лет. Они восторженно прыгали и целовались, когда увидели на доске свои фамилии среди зачисленных на первый курс. Они бродили, обнявшись, по общежитию, демонстрируя всем свою дружбу, часто спали на одной узкой коечке, чтобы под одеялом шептаться до утра, поверяя свои секреты. Почти одновременно впервые попробовали дешёвое красное вино с мальчишками с режиссёрского и вкусили прелести первого секса.

И никогда у них не возникало разногласий, споров или недоразумений. Они были настолько разными, что не могли быть соперницами, только подругами. Марго единственная читала письма от Женькиных поклонников, была свидетельницей на ее свадьбе. Она первая узнала о расстроившихся отношениях Шиловской с мужем – бездомным художником с амбициями выше, чем у Сальвадора Дали. Она, именно она, Маргарита Величко, познакомила Женьку со вторым мужем, и опять-таки именно она была свидетельницей на их свадьбе…

Второй муж Шиловской был настолько богат, что при шапочном знакомстве с ним Марго всерьёз подумывала, не стоит ли ей самой попытаться выйти за него замуж. Правда, она тогда уже состояла в браке и даже ожидала ребёнка, но ради такого шикарного мужика стоило рискнуть и пойти ва-банк…

Алексей Барыбин, который, кроме красоты и нежности, покупаемых исключительно за баксы, давно уже ничего не ждал от женского пола, сразу же попал в поле зрения Евгении. Шиловская в то время находилась в свободном поиске и барражировала воздушное пространство в ожидании достойного противника. Или достойной жертвы.

После первой встречи Женьки с Алексеем Марго оставалось лишь растерянно наблюдать влюблённое бормотание внезапно отупевшего финансового воротилы, который, попадая из мира акций, котировок, ГКО и фьючерсных контрактов в гостиную восходящей звезды, увешанную концептуальными полотнами ее первого мужа, придававшими облику квартиры богемный монмартровский душок, становился одним из тех обречённых на постепенное вымирание воздыхателей, с которыми Шиловская особо не церемонилась.

Впрочем, капиталы, накопленные Барыбиным в период хозяйственной неразберихи, его трёхэтажная дача в Барвихе, огромный удельный вес в бизнесе сделали свое дело – Шиловская рядом с ним, рядом с его бычьей шеей, после первой же рюмки наливавшейся опасной краснотой, рядом с его мощной фигурой Самсона, борющегося со львом, напоминала маленького ласкового лисёнка, который игриво запрыгивает на колени, чтобы потереться мордочкой, требуя ласки. Барыбину, самозабвенно нежившемуся в объятиях умной и красивой девушки, было невдомёк, что мягкие лапки лисички прячут хорошо заточенные когти.

Своим новым замужеством Шиловская, умевшая, несмотря на свою кажущуюся бытовую непрактичность, всё рассчитывать до мелочей, убила сразу целую стаю зайцев, если можно так выразиться. Ну кто ее знал до замужества? Ну чем она была известна? Ну подумаешь, сыграла несколько ролей второго плана в довольно популярных фильмах. Ну, играла она в театре Дездемону, сверкая со сцены своими роскошными – натуральными! – кудрями. Кроме этого, в ее активе числилось еще несколько ролей в нашумевших спектаклях. Короче, она была бы широко известна лишь в узких кругах, если бы не удачно подвернувшееся второе замужество.

Как только ей попался Алексей Барыбин, она сразу в него вцепилась мёртвой хваткой, понимая, что ей выпал долгожданный шанс. И об их отношениях сразу заговорили – ожидаемый, едва наметившийся альянс бизнеса и искусства взбудоражил всю жёлтую прессу. Напряжение подогревалось тем, что связь сладкой парочки будто бы тщательно скрывалась от посторонних глаз. На самом деле конспирация нужна была Шиловской для того, чтобы еще сильнее подхлестнуть едва зародившийся интерес публики и привлечь побольше внимания к своему браку, то есть к себе.

Одним махом Шиловская из актрис третьего или даже четвёртого плана перебралась на второй – и совершила этот марш-бросок так изящно и красиво, как только она одна и умела проворачивать подобные операции. О ней, точнее, об их браке заговорили. Евгения с удовольствием давала интервью, умудряясь даже девственно краснеть от интимных вопросов репортёров. С томной застенчивой улыбкой истинной скромницы она несла белиберду типа того, что жених требует от нее оставить сцену и что она не знает, как ей поступить. Раздираемая чувством и долгом, она находится в затруднении, что выбрать – любовь или призвание, она не может жить без света рампы и готова, кажется, ради этого пожертвовать своей неземной любовью.

Впрочем, Барыбин ничего подобного от нее не требовал, это Маргарита знала со стопроцентной точностью. Он просто не смел ничего требовать, ошеломлённый натиском женской ласки, нежности и колкого остроумия, а может быть, такая мысль просто не приходила ему в голову. Однако в газетах появлялись заметочки, в заголовках которых красовался сакраментальный вопрос: «Любовь или сцена?» – покинет ли известная актриса театральные подмостки и мир кино ради нового замужества или нет? Евгения, всё так же мило краснея, интимным шёпотом уверяла, что Алексей умоляет ее завести ребёнка, и тонко намекала, что она не в силах противиться столь естественному желанию влюблённого мужчины.

Ответ на этот вопрос затерялся в новых подробностях сногсшибательной брачной церемонии. Когда отгремела шикарная свадьба и невеста в белоснежном платье уселась за руль белоснежного «мерседеса», украшенного белыми же ленточками и белыми розами, вся столичная тусовка ахнула. Да, это был для Шиловской миг упоительнейшего триумфа! Фурора, ради которого стоило терпеть даже бычью шею, простецкие повадки и интеллектуальную примитивность нового мужа.

После свадьбы Евгению сразу же завалили предложениями о киносъёмках с пятизначными числами в контрактах. Многим она отказывала. Но не потому, что решила стать примерной женой влиятельного супруга, – она делала выбор. Выбирала режиссёров покруче, роли покрупнее, гонорары побольше. И очень удачно их находила.

Через год после свадьбы звезда Шиловской достигла такой яркости, что в свете, отбрасываемом ее лучами, едва виднелась не только ближайшая подруга Величко, но уже даже и сам новоиспечённый муж. Теперь уже не говорили: «А кто такая эта Шиловская? Жена того самого Барыбина?», а спрашивали: «Кто такой Барыбин? Неужели муж той самой Шиловской?»

А потом, судя по всему, Евгении понадобился новый скандал, дабы привлечь к себе угасающее внимание падкой на сенсации публики, – она решила оставить мужа, несколько удивлённого таким поворотом судьбы. Озадаченный и разъярённый Барыбин будто бы не желал давать развода, и вожделенный скандал полыхал в полном разгаре. Теперь Евгения играла принцессу в руках восточного тирана.

После того как Женька решила разбежаться и со вторым, ну очень удачным мужем, который, по здравому разумению, сделал бы счастливой и более привередливую женщину, между подругами наступило едва заметное охлаждение. «Наигралась» – так думала Величко, когда видела, как Шиловская с медленной яростной ненавистью, презрительно растягивая слова и брезгливо кривя губы, выговаривает наливавшемуся бесплодным гневом Барыбину, пасовавшему перед ее воинственной женственностью. «Не мое дело», – думала Маргарита, пока «воинственная женственность» Шиловской не затронула ее лично.

А когда затронула, Марго неожиданно для себя растерялась, сникла, отказалась от борьбы. Исходя по ночам злыми слезами, днём она, как всегда, весело дарила поцелуйчик Евгении, встречаясь с подругой на репетиции, хотя на самом деле ей хотелось изо всех сил впиться зубами в подставленную для поцелуя нежную розовую щёчку.

Чёрная кошка пробежала между ними из-за Владика Панскова. Сначала Шиловская не обратила своего высочайшего внимания на юношу с признаками творческой развязности, который после первого появления в театре произвёл лёгкий переполох в романтических сердцах театральных див. Пока он пробавлялся на вторых и третьих ролях, называемых в пьесах «1-й юноша», «2-й юноша», «кушать подано», но, судя по всему, вскоре его ожидало амплуа первого любовника – так прытко и целенаправленно он стал прокладывать дорогу на театральный Олимп.

…Сидя в нагретой полдневным июньским воздухом квартире, по которой плавали носимые сквозняком белые пушинки тополиного пуха, Маргарита, не торопясь, наслаждаясь воспоминаниями, перебирала самые сладкие моменты дружбы с Евгенией.

Несмотря на разницу в возрасте – семь лет, которая совершенно не смущала Влада, а Маргариту терзала ревнивой подозрительностью по отношению к более молодым соперницам, они быстро сблизились. Марго тогда еще была замужем, но это ее не останавливало. Между любовью и замужеством она решительно выбрала, конечно же, только любовь.

Что послужило их сближению? Наверное, как всегда, то, что со стороны кажется пустяком, безделицей – несколько пристальных взглядов, смущение при неожиданной встрече, несколько дружеских поцелуев на совместных вечеринках, вино, выпитое из одного бокала… Маргарита и не заметила момента, когда легкомысленный кудрявый юноша стал ей необходим, как воздух. Теперь она просыпалась по утрам с чувством невероятной наполненности и счастья, впрочем, сменявшегося иногда раздражающей неуверенностью в себе. Когда первые, еще слабые лучи рассвета начинали проникать в щели неплотно задвинутых штор, Марго приоткрывала еще слипающиеся сладким забытьем глаза, чтобы еще раз проверить, не сон ли, что он рядом с ней, чтобы вслушаться в его размеренное дыхание и, положив руку на левую сторону обнажённой груди Владика, почувствовать кончиками пальцев, как мерными толчками бьётся сердце. Плавая в утренней блаженной дремоте, она осторожно, чтобы не разбудить, нежно гладила его плечи и щёки, под утро покрывавшиеся серым налётом щетины, и захлёбывалась от неимоверного, казавшегося невероятным счастья.

Кажется, такое было с ней впервые. Ни замужество, ни рождение ребёнка не приносили ей столько сильных и глубоких эмоций. За этим человеком, с усталой небрежностью принимающим ее бурные проявления чувств, она готова была идти на край света. Она готова была бороться за него до последнего вздоха. Полусерьёзно, в минуты шаловливой нежности, когда его голова, как будто скопированная с одной из античных статуй Аполлона, мирно покоилась у нее на коленях, Марго с невидимыми слезами на глазах уверяла его, что она не потерпит соперницы и будет с ней сражаться до последней капли крови. Чьей крови, не уточнялось. Ноздри ее взволнованно дрожали, она сжимала кулаки, а Владик, прикрыв ресницами глаза и слушая одним ухом привычную болтовню, нежился в лучах почти материнской ласки. Он принимал их отношения как должное, не задумываясь над тем, как они будут развиваться.

Марго, говоря о потенциальных соперницах, представляла себе легкомысленных отроковиц, бросающихся на любого мало-мальски известного актёра, чтобы выпросить у него автограф. В роли соперницы могла выступить и какая-нибудь юная коллега, и подобранная мамой невеста, но все они казались ей не слишком опасными. Ее главным оружием были опыт, умение бороться и… любовь.

Ревниво оглядываясь по сторонам, Марго не ожидала, что ее соперницей окажется Евгения. Когда же она обострённым чутьём заметила первые покровительственные услуги Шиловской и мелкие одолжения, которые Пансков воспринимал со щенячьей благодарностью, Марго не приняла это всерьёз. Зачем Евгении нужен этот безвестный мальчишка? Он же никто, тёмная лошадка, «кушать подано». К чему он ей? Он не принесёт ей никаких дивидендов, ни денег, ни славы – ничего, кроме хлопот. Спрашивая себя и сама же утешая себя малоправдоподобными оправданиями, Марго проморгала тот краткий, но важный момент, когда в ее руках еще была возможность всё изменить, момент, когда сам Владик еще не был приручён, когда Евгения не успела заманить его в сети блеском стремительно увеличивающейся славы.

Конечно, такому дурачку льстила связь с известной актрисой, только что благополучно избавившейся от второго мужа. Что она ему пообещала? Не любовь же до гроба, в самом деле, – это ему, наверное, обещали многие. А что? Марго не знала…

В упоении она не сразу заметила, что постепенно его взгляд перестал останавливаться на ней, просто скользил мимо, уносился в пустоту. И с этим взглядом бесполезно было бороться. Бесполезно было напоминать о прежних минутах близости, слёзы лишь ускорили бы процесс. Средство было только одно – устранить причину, из-за которой Марго постепенно стала превращаться в пустое место, в весьма обременительную, нудную обязанность. Устранить причину или устраниться самой.

…Марго налила полный бокал мартини, выпила его залпом и вытерла тыльной стороной руки липкий рот. Она упала на диван, раскинув руки, и блаженно сощурилась. Она-то знала, что рано или поздно победа будет за ней.